Гражданин Бонапарт полностью

Любопытный факт: хотя переговоры в Удине шли иной раз «под барабанный бой» (выражение Наполеона)[696] и несмотря на инцидент с драгоценным сервизом Екатерины Великой, Наполеон, прощаясь с Кобенцлем, сумел расположить к себе зложелательного австрийского дипломата самокритичной оценкой своего очень уж не дипломатичного поведения. «Знаете, — сказал он Кобенцлю с улыбкой, — я солдат, привыкший ежедневно рисковать своей жизнью. К тому же я ещё молод и пока не научился проявлять сдержанность, как положено дипломатам…» «Они дружески обнялись», — пишет об этой сцене Андре Кастело. И добавляет: «Они ещё встретятся»[697]. Да, в феврале 1801 г., на переговорах во французском городе Люневиле, после того как Австрия начнёт новую войну против Франции и Наполеон вновь разгромит её при Маренго.

26 октября генерал Л.А. Бертье и академик Г. Монж доставили текст Кампоформийского договора в Париж «пяти королям», как величали тогда парижане (разумеется, иронически) членов Директории. Их реакция на этот (как и прежде на Леобенский) договор была резко отрицательной. Директории не нравилось, во-первых, самоуправство Наполеона, который зачастую действовал, не считаясь с её директивами, а такие условия договора, как признание Цизальпинской республики и уступка Австрии части земель бывшей республики Венецианской, раздражали её. Директория не стала бы ратифицировать такой договор, если бы не видела, как возликовали, узнав о нём, оба законодательных совета и вся страна, уже измученная пятилетней войной и жаждавшая мира. «Мы многое потеряли бы в глазах общественного мнения, если бы отказались от ратификации», — признавал член Директории Л.М. Ларевельер-Лепо[698]. Как подметил А.3. Манфред, пришлось директорам, «скрепя сердце и спрятав кулаки в карманах, сделать вид, что они счастливы миром», который добыл для них генерал Бонапарт своей шпагой[699].

Впрочем, предстояла ещё одна переговорная процедура для утверждения статьи Кампоформийского мира, которая закрепляла за Францией левый берег Рейна. Здесь формально требовалось согласие мелких германских государств, входивших в т.н. Священную римскую империю. К концу XVIII в. эта средневековая империя, основанная ещё в 962 г., превратилась уже в конгломерат независимых держав под чисто символическим контролем Австрии (именно австрийский император и был императором Священной Римской империи). Великий российский юрист В.Д. Спасович считал Священную Римскую империю последних лет её существования (упразднена в 1806 г.) примером исторического мифа, поскольку она «не была ни священной, ни римской, ни империей»[700]. Чтобы соблюсти дипломатический декорум, Австрия предложила созвать конгресс с участием кроме австрийских и французских ещё и представителей от Пруссии и ряда карликовых государств, которые формально входили в Священную Римскую империю. Директория, естественно, назначила первым уполномоченным от Франции Наполеона — сделала это со сложным чувством, которое Альбер Сорель определил так: «Директора одновременно считали его, Бонапарта, человеком незаменимым и неудобным и хотели, чтобы он был не там, где в данный момент находится, а в другом месте»[701].

Так, Наполеон из Милана, где он тогда находился, отбыл «в другое место», а именно в г. Раштадт (Южный Баден). Там 30 ноября 1797 г. открылся международный конгресс. Наполеон повёл себя в Раштадте как победитель, не терпящий никаких возражений. Сразу после того как левый берег Рейна с крепостью Майнц был признан французским (а с этого началась работа конгресса), Наполеон объявил о своём отъезде, хотя конгресс заседал ещё не один месяц.

7 декабря Наполеон вернулся в Париж после без малого двух лет отсутствия, сделавших его мировой знаменитостью. Он, безусловно, ждал что народ Французской республики встретит его с ещё большим ликованием, чем то, с которым провожали его народы Италии и Швейцарии. Повсюду — в Милане и Мантуе, в Женеве и Лозанне — его засыпали цветами, воспевали в стихах, превозносили как полубога. «Цезарь поработил Италию, а ты вернул ей свободу!» — пели ему женщины Лозанны, а в Берне, который он проезжал поздней ночью, его тем не менее ждали вереницы ярко освещённых экипажей и массы людей с восторженными приветствиями: «Да здравствует Бонапарт! Да здравствует миротворец!»[702]