Но радости жизни и любви не мешали Наполеону оставаться прежде всего воином. Десятки раз за время Итальянской кампании он смотрел в глаза смерти. Запечатлённый кистью Антуана Гро, всемирно известный эпизод битвы при Арколе, когда генерал Бонапарт со знаменем в руках бросился впереди своих солдат на Аркольский мост под австрийские пули, не был единственным. В боях Итальянской кампании под Наполеоном было убито 19 лошадей. Доблестный Ж. Ланн дважды спасал ему жизнь. Погибли его боевые друзья — Ж.Б. Мюирон, А.Ф. Лагарп, Ф. Шове, И. Стенжель. Можно понять, почему солдаты боготворили своего «маленького капрала». Когда он обдумывал что-то, «вокруг Наполеона царило глубокое молчание, — вспоминал Стендаль. — Рассказывают, что во время самых великих его сражений в том месте, где он находился, можно было, если не считать гула канонады, дальней или близкой, услышать полёт осы — люди боялись кашлянуть»[712].
Оспаривая мнение Стендаля, будто с Итальянской кампанией «кончились героические времена Наполеона»[713], Д.С. Мережковский, может быть, излишне патетически, но, в принципе, верно утверждал: «Нет, не кончились; в жизни Наполеона героическое кончится только с самой жизнью, но оно уже будет иным. Этого непрерывного чуда полёта, этой утренней свежести, юности, громокипящего кубка весенних гроз и Оссиановой грусти, почти неземной, и чистоты жертвенной — уже не будет. Будет выше полёт, лучезарнее полдень, грознее гроза, царственнее пурпур заката, святее звёздные тайны ночей и жертва жертвенней, — но этого уже не будет никогда»[714].
Директория, при всей её опасливой неприязни к Наполеону, которую откровенно выразил один из её комиссаров Ф.-М. Суси («Я не вижу для Бонапарта иного конца, как только престол или эшафот»[715]), не могла не учитывать феноменальной популярности генерала-триумфатора. Поэтому 10 декабря, вновь «скрепя сердце и спрятав кулаки в карманах», она устроила Наполеону торжественный приём в Люксембургском дворце. «Директора охотно свели бы с ним счёты, — верно замечает А.3. Манфред, — но в тот момент, когда он стал самым популярным человеком в стране, они были бессильны; им не оставалось ничего другого, как приятно улыбаться ему и льстить»[716].
Поскольку же нельзя было обойтись без улыбок и лести, Директория стала маскировать своё неприятие Бонапарта сугубой помпезностью дворцового приёма. Двор Люксембургского дворца заполнили в ожидании генерала высшие гражданские и военные чины Республики, депутаты Совета старейшин и Совета пятисот, министры, отечественные и зарубежные дипломаты, финансисты, учёные, литераторы и, конечно же, все пять директоров в парадных, шитых золотом красных мантиях, в голубых фраках, брюках из белого шёлка и шляпах с невообразимыми перьями. Как только Наполеон появился у дворцовых ворот, все встали, хор Парижской консерватории запел Гимн Свободе. Под звуки гимна Наполеон, в сопровождении генералов Л.А. Бертье и Б.К. Жубера, которые несли очередной груз трофейных знамён, проследовал к «Алтарю Отечества». Там, стоя, ждали его директора и министры.
С приветственной речью к Наполеону обратился по поручению Директории министр иностранных дел Шарль Морис Талейран, который, как никто, умел говорить изысканно и льстиво, что он доказал и на этот раз. Наполеон ответил на его затянувшееся восхваление «триумфатора войны и мира» короткой здравицей в честь Революции, Директории и своих солдат, после чего ещё более льстивую речь произнёс Баррас. Он даже возвысил Бонапарта над Цезарем: «Тот принёс на нашу землю рабство и разрушение; Вы принесли его античной родине свободу и благополучие»[717].
