Гражданин Бонапарт полностью

После всех торжеств в честь своего итальянского триумфа Наполеон чувствовал себя в Париже неприкаянным. И разумом, и сердцем он стремился только к великим свершениям, но во Франции не видел для себя должной перспективы. Режим Директории его раздражал. Он уже тогда взвешивал все «за» и «против» собственного прихода к власти. Возглавить страну в 28 лет он был готов, но конституционным путём, через членство в Директории, не мог по возрасту[733], а свергать Директорию, учинить в стране государственный переворот считал несвоевременным. «Достаточно честолюбивый, чтобы стремиться к высшим степеням, — вспоминал о нём в той ситуации Ш.М. Талейран, — он не был достаточно слеп, чтобы верить в возможность достижения их во Франции без особого стечения обстоятельств, которое пока нельзя было считать ни близким, ни даже вероятным»[734].

Впрочем, тесной для Наполеона уже тогда становилась не только Франция, но и вся Европа. Если верить Л.А. Бурьенну, он говорил: «Европа — это кротовая нора. Великие державы и великие перевороты существовали только на Востоке»[735]. Поскольку он понимал, что Директория, при всей её одиозности в глазах большинства французов, ещё не созрела для государственного переворота, его поход на Восток сулил ему двойной выигрыш: Директория за время его отсутствия могла ещё глубже погрязнуть в пороках и лиходействе, а он тем временем успел бы стяжать новые лавры как военачальник и политик. «Мостовые Парижа жгут мне подошвы», — мрачно шутил он в начале 1798 г.[736]

Но Восток манил Наполеона не сам по себе. Наполеон, конечно же, учитывал неизбежность борьбы, что называется, не на жизнь, а на смерть, с Англией — главным врагом Французской республики. Поэтому он и выбрал театром военных действий для своей следующей кампании Египет. Разумеется, здесь принимались в расчёт и общие соображения: географическое и стратегическое положение Египта на перепутье важнейших (торговых, культурных, религиозных) связей между Западом и Востоком, но самым важным в этих соображениях был конкретный расчёт ударить отсюда, из Египта, по сокровищнице Англии, каковой уже тогда стала её колония — Индия. Именно оттуда, из Индии, главным образом Англия черпала свои материальные ресурсы, позволившие ей финансировать одну за другой семь (!) антифранцузских коалиций. Создав операционную базу в Египте, Наполеон считал возможным «двинуть на Индию 50-тысячное войско и вызвать восстание маратхов, индусов, мусульман — словом, всех притесняемых (Англией. — Н.Т.) народов в этой обширной стране»[737]. Подчеркну, что Наполеон ещё летом 1797 г. (16 августа), в разгар итальянской кампании, так ориентировал Директорию: «Недалеко то время, когда мы поймём, что для действительного сокрушения Англии нам надо овладеть Египтом»[738].

Прежде чем решиться на экспедицию в Египет, генерал Бонапарт основательно изучил географию, историю, национальные, религиозные и чисто житейские особенности этой страны и её соседей. Его биографы отмечают, что он «увлечённо», «с жадностью» штурмовал исследование Г.Т.Ф. Рейналя о европейцах «в обеих Индиях», «Историю арабов» А. Мариньи, «Мемуары о тюрках и татарах» барона М. де Тота[739]. И, конечно, он знал — в той или иной мере — о «египетских» планах своих предшественников. Ведь ещё в XIV в. советник французского короля Филиппа IV Красивого Пьер Дюбуа предлагал своему государю овладеть Египтом, а с XVII в. такие предложения — ещё трём королям Франции! — периодически возобновлялись. Так, в 1672 г. великий философ Г.В. Лейбниц (основатель и первый президент Берлинской Академии наук, подсказавший, кстати, Петру I мысль об основании такой же академии в Петербурге) пытался заинтересовать египетским проектом Людовика XIV, но тот был слишком занят борьбой с европейскими коалициями, чтобы заниматься ещё и Египтом. При Людовике XV, в 1738 г., министр иностранных дел Р.-Л. д'Аржансон выступал с идеей прорыть Суэцкий канал, а всемогущий министр (иностранных дел, военный и морской) Людовика XVI герцог Э.Ф. Шуазель в 1769 г. рассматривал план захвата и колонизации Египта, но посол Франции в Константинополе граф Ш.Г. де Верженн убедил короля не портить отношения с Турцией. Дело в том, что Турецкая (Османская) империя формально ещё владела Египтом (с 1517 г.), хотя уже начала терять контроль над ним, уступая нараставшему засилью местных феодалов-мамлюков.