Гражданин Бонапарт полностью

Очень своевременно и выигрышно для Наполеона поддержал его египетский проект Шарль Морис Талейран — поддержал талантливо, как всё (хорошее или дурное), что он делал. Министром иностранных дел Талейран стал 16 июля 1797 г. исключительно благодаря хлопотам перед П. Баррасом его очередной (из длинного ряда до неё и после неё) любовницы Жермены де Сталь. Кстати, сам Талейран умолял тогда мадам де Сталь разжалобить Барраса, ссылаясь на то, что «ему, Талейрану, жить нечем и если его не назначат министром иностранных дел, то он принужден будет немедленно утопиться в Сене, ибо у него в кармане осталось всего десять луидоров»[740]. В то время Директория полным составом терпеть не могла Талейрана: «…трое директоров считали его взяточником, — констатирует Е.В. Тарле, — четвёртый считал его вором и взяточником, а пятый (Ребель) — изменником, вором и взяточником»[741]. Но Баррас, отчасти по наводке мадам де Сталь (которая была в числе и его любовниц), а главное, собственным умом сообразил, что Талейран может оказаться полезным для него дипломатом, и не без труда уговорил других директоров доверить ему портфель министра иностранных дел.

Как дипломат Талейран оправдал доверие Директории легко и быстро — в ходе переговоров 1797 г. с Австрией, Пруссией, Неаполитанским королевством. Ещё легче и быстрее обретал он личные (преимущественно материальные) выгоды посредством взяток, которые он брал виртуозно и неисчислимо, а также ещё одним способом, о котором хорошо сказал Е.В. Тарле: «Через своих любовниц и своих друзей, и через друзей своих любовниц, и через любовниц своих друзей Талейран почти беспроигрышно играл на бирже»[742]. В общем, к 14 февраля 1798 г., когда Талейран выступил перед Директорией с докладом «О завоевании Египта», он был для всех директоров хотя и взяточником (как любой из них), но уже достаточно изощрённым политиком, с мнением которого приходилось считаться. А мнение Талейрана было однозначным: египетский проект Бонапарта, впервые представленный — со всеми обоснованиями — в письме к Директории от 16 августа 1797 г., надо поддержать[743].

Директория согласилась с его мнением. Директора понимали и военную, и политическую выгоду от возможного завоевания Египта, поскольку это позволило бы компенсировать утрату колоний Франции в Вест-Индии, овладеть древними торговыми путями в Аравию и далее — в Индию и даже установить связь с антибританскими силами в Индии, особенно с правителем княжества Майсур на юге Индостанского полуострова Типу Султаном[744]. К тому же мозг каждого из директоров — и в первую очередь Барраса — сверлила задняя мысль отделаться от сверхпопулярного и слишком честолюбивого полководца в лице Бонапарта, который уже имел наглость говорить (правда, в узком кругу, но с широкими связями), что он «разучился повиноваться». «Только бы спровадить его подальше! — мечтательно рассуждали директора. — А лучше всего, если там его и прикончат»[745].

Но очень уж заманчивой для Директории была идея вооружённого вторжения непосредственно в Англию. Высадить мощный десант на Британские острова планировал ещё Лазар Карно в бытность свою членом Директории. Теперь Баррас и К° решили повременить с Египтом и проверить, насколько реален этот план, возложив ответственность за его выполнение на плечи Бонапарта: получится — будет хорошо не только Наполеону, но и Директории; не заладится — плохо будет только Бонапарту. Поэтому 26 октября 1797 г. Директория назначила генерала Бонапарта главнокомандующим Английской армией, как называлась тогда совокупность всех войск на северном побережье Франции общей численностью в 120 тыс. человек.