По меткому заключению Андре Кастело, «кровь этих жертв пала на французов уже в следующий день»[899]. Он имел в виду эпидемию чумы, которая поразила Сирийскую армию Наполеона именно в Яффе. Но к чуме мы ещё вернёмся. Здесь же уместно сопоставить разные оценки расправы, которую учинил Наполеон над военнопленными в Яффе, историками. Тот факт, что расправа была чрезвычайно жестокой, признают все, даже французы, не исключая самого Наполеона. Но была ли она оправдана и если да, то в какой мере? Вальтер Скотт раньше всех (из историков) заклеймил её как «кровавое преступление, которое всегда пребудет несмываемым пятном в биографии Наполеона»[900]. С ним солидарны американец Виллиан Слоон и ещё один англичанин Дэвид Чандлер[901]. А вот француз Анри Лашук, немец Эмиль Людвиг, россиянин Александр Трачевский и даже англичанин Винсент Кронин оправдывали жестокость Наполеона «вынужденными обстоятельствами»[902]. При этом они учитывали важный момент, который отметил в своё время Стендаль: ответственность за расстрел пленников «нельзя целиком возлагать на одного главнокомандующего. Решение было принято на военном совете, в котором участвовали Бертье, Клебер, Ланн, Бон, Каффарелли и ещё несколько генералов»[903]. Здесь важно учесть и тот факт, что адъютанты Наполеона (Богарне и Круазье) явно превысили свои полномочия, пообещав сохранить туркам жизнь, и тем самым подставили своего шефа под особенно жестокий суд современников и потомков.
В новейшей отечественной литературе убедительно, подлинно диалектически расценил беспощадность Наполеона по отношению к пленникам в Яффе А.Ю. Иванов: «Не потому, что жесток, а затем, что по-другому нельзя»[904].
Как бы то ни было, расстрел двух или трёх тысяч военнопленных-турок сам по себе, вне зависимости от доводов «за» и «против», ужасен, и он лёг пятном на репутации Наполеона как первое из трёх самых варварских его дел (вторым будет расправа с герцогом Энгиенским, третьим — приказ о взрыве московского Кремля).
Зато другой эпизод в той же Яффе, напротив, привлёк к Наполеону симпатии как историков, так и поэтов мира, включая И.В. Гёте и российских классиков — А.С. Пушкина, М.И. Цветаеву и В.В. Маяковского. Страшная вспышка чумы быстро унесла жизни от 700 до 800 солдат. Чумная зараза распространялась в армии. Госпитали были переполнены, санитары в страхе дезертировали. 11 марта Наполеон в сопровождении своего перепуганного штаба осмотрел чумные госпитали. «Он сделал то, чего ни один полководец до него не делал, — читаем у Стендаля. — Посетил лазареты, где лежали чумные больные, беседовал с ними, выслушивал их жалобы, лично проверял, в какой мере врачи исполняют свой долг»[905]. «Наполеон играл и с жизнью, и со смертью, — пишет об этом А. Кастело. — С тем же спокойствием, с которым накануне отдавал приказ о массовой казни, он рисковал собственной жизнью»[906]. Главный врач Сирийской армии Рене Николя Деженетт свидетельствовал: «В узкой, заставленной комнатушке он помог поднять тело умершего солдата, грязные лохмотья которого были пропитаны содержимым вскрывшегося чумного бубона[907]»[908].
Сам Наполеон объяснял свой визит в чумной госпиталь желанием доказать больным, «наиболее потерявшим присутствие духа, что они страдают обычной, незаразной болезнью». Он даже приказал «оперировать нескольких больных в своём присутствии»[909]. Всё это он делал, как было подмечено И.В. Гёте, «дабы явить другим пример, что болезнь можно преодолеть, преодолев страх перед нею»[910].
Этот факт, засвидетельствованный очевидцами и запечатлённый, кстати сказать, на известной картине Антуана Гро «Наполеон в госпитале чумных в Яффе», получил мировой резонанс. В стихотворении А.С. Пушкина «Герой» Поэт на вопрос Друга о Наполеоне «Когда ж твой ум он поражает своею чудною звездой?» ответил: «не в бою» и «не на троне», а в чумном госпитале.
