Согласно Конституции 1799 г. механизм выработки законов был запрограммирован следующим образом: Государственный совет, обычно под председательством первого консула[1175], готовил законопроект; первый консул вносил его для обсуждения в Трибунат, а далее законопроект утверждал Законодательный корпус и подтверждал Сенат. При этом Сенат был вправе утвердить мнение первого консула даже вопреки Трибунату и Законодательному корпусу. Российский историк Н.А. Полевой недоумевал по этому поводу: «Что же значил Сенат, куда назначал членов первый консул, и что значили Трибунат и Корпус, если Сенат отвергал их несогласие?»[1176] Позднее А. Олар так оценил принятие Конституции 1799 г.: «Это был опять государственный переворот, причём несравненно более важный, чем переворот 18–19 брюмера, потому что прямым его последствием была единоличная власть»[1177].
Здесь Олар явно преувеличивал, а Полевой даже несколько утрировал суть дела. Всё-таки четыре законодательные коллегии вместе взятые частично ограничивали прерогативы первого консула. Например, объявить войну, заключить мирный договор, принять бюджет, осуществить денежную эмиссию он мог только с санкции законодателей[1178], а среди них в то время были и его идейные оппоненты — как слева, так и справа. Между тем репутация Наполеона во Франции после 18–19 брюмера была столь высока, что при желании он вполне мог уже тогда обеспечить себе неограниченные властные полномочия. Не напрасно он говорил: «Когда я пришёл в правительство, нация бросилась к моим ногам. Я взял себе меньше власти, чем мне предлагали»[1179].
Разумеется, и по Конституции 1799 г. первый консул был почти всесилен. О втором и третьем консулах тогда говорили, что они — всего лишь «две ручки его кресла». Именно он назначал министров, а фактически, хотя и по согласованию с министрами, также префектов, супрефектов, мэров, судей, не обращая внимания на их происхождение и любые оттенки политических настроений. «Я беру, — говорил он, — всех, у кого есть способность и желание идти со мной <…>. Люблю честных людей всех оттенков <…>»[1180]. А.3. Манфред так комментировал подход Наполеона к подбору кадров: «Он проявлял своего рода жадность к талантам, он их разыскивал, у него был на них зоркий глаз <…>. В Англии XIX века о некоторых кабинетах — о министерстве Эбердина или Гладстона — наполовину иронически, наполовину всерьёз принято было говорить: «министерство всех талантов». Если это выражение имело какой-либо смысл, то с наибольшим основанием оно могло быть применено к руководящему штабу консульства и частично империи, к окружению Бонапарта»[1181].
Правда, А.3. Манфред делает существенную оговорку: «Так было в начале, позже он (Наполеон. — Н.Т.) стал относиться к талантливым людям иначе». Ранее А.К. Дживелегов, ссылаясь на Ф. Стендаля и Ж.А. Шапталя, заключил даже, что Наполеон «со времени коронации окружал себя ничтожествами»[1182]. Но Стендаль выразился не столь категорично: Наполеон после коронации «стал отдавать предпочтение людям посредственным»[1183], а что касается Шапталя, уволенного Наполеоном с поста министра внутренних дел, то его вывод («Наполеону нужны были слуги, а не советники»[1184]) мог быть продиктован уязвлённым самолюбием. Мы ещё увидим, когда познакомимся с Наполеоном-императором, что и после коронации в его (особенно военном) окружении преобладали яркие таланты[1185], хотя с течением времени и становился заметным их дефицит: одни соратники теряли доверие Наполеона, другие предавали его, третьи погибали в боях.
Вернёмся, однако, к тому, как в 1799 г. первый консул Французской Республики гражданин Бонапарт подбирал кадры чиновничьей элиты. Самыми выдающимися из министров Наполеона по чисто деловым качествам, по своему профессионализму были два человека, самых одиозных в нравственном отношении. Они уже знакомы читателю. Познакомимся с ними поближе.
