В общем, по авторитетному мнению А. Олара, «внутреннюю историю консульства за время 1802–1804 гг. можно резюмировать в трёх словах: личное правление Бонапарта»[1629]. Но пожизненный первый консул не просто властвовал. Он работал, пожалуй, как никто из его современников и не только из них. Антуан-Мари Лавалетт, бывший при нём и адъютантом, и секретарём, как-то прикинул, что «за три года он делал больше, чем любой король мог бы сделать за 100 лет»[1630]. Работоспособность Наполеона была фантастической. Он мог и среди ночи прервать сон, чтобы настрочить приказы или декреты, вдруг родившиеся в его голове, хотя спал он по норме, которую определил так: «Мужчина должен спать четыре часа, женщина — шесть часов; больше шести часов спят только дети и набитые дурни». Один из его ближайших соратников, П.Л. Редерер, свидетельствовал, что рабочий день первого консула составлял примерно 18 часов. В экстремальных ситуациях, для него нередких, он вообще обходился без сна целыми сутками.
Как глава государства Наполеон вникал буквально во все тонкости управления государственными делами — от разработки свода законов до уборки тротуаров в Фонтенбло, он знал лучше любого министра положение дел внутри каждого ведомства, а всё, что знал, помнил. Тем, кого это всё изумляло, он объяснил, что разные дела и вопросы размещены у него в голове, как в шкафу, — строго по определённым ящикам: «Когда приходится прервать какую-нибудь работу, я просто закрываю один ящик и открываю другой. Они никогда не мешают друг другу, не стесняют меня и не утомляют. Хочется спать? Я закрываю все ящики и сплю»[1631]. Сегодня о нём сказали бы: на плечах не голова, а компьютер! Беспощадный к себе самому, он и других (своих соратников, сотрудников, помощников) не жалел, выжимая из них всё, что ему было нужно, — «для блага Франции», как он любил повторять. Впрочем, не только заботы о «благе Франции» и не столько страх перед наказанием или увольнением заставлял тогда чиновников всех рангов трудиться сверх всякой меры. Один из них, бывший аудитор Государственного совета, выделил ещё один стимул, на что обратил внимание Е.В. Тарле. Оказывается, «у Наполеона было искусство увеличивать в людях преданность делу той фамильярностью, с которой он умел при случае обращаться с низшими, как с равными», и это его искусство «порождало у чиновников увлечение, равное тому, которое он порождал в армии. Люди истощались в работе точно так, как (другие) умирали на поле битвы»[1632].
Да, всё так и было, но едва ли кто из этих людей мог угнаться в работоспособности за самим первым консулом. Обычно он не имел времени даже поесть нормально. С этой «тягостной обязанностью» он разделывался не более чем за 15 минут, если это был обед в гостиной, а чаще — за 7–8 минут, если завтракал и ужинал у себя в кабинете или в спальне. Иностранные гости рассказывали, что Наполеон будто бы «обедал стоя», ибо присесть, да ещё потом встать, у него не было времени[1633]. Он даже устроил скандал своему повару Дюнану, который прежде служил Бурбонам и теперь, по привычке, приготовил изысканнейший обед для первого консула. «Ты заставляешь меня есть слишком много! — накинулся первый консул на повара. — Впредь готовь не больше двух блюд!»[1634] А вот другой характерный случай: когда кто-то из друзей Наполеона посетовал перед ним на излишнюю скоротечность его обедов (люди не успевали поесть, как следует!), первый консул велел продлить время трапезы на несколько минут. Во время первого же «продлённого обеда» П.Л. Редерер шутливо упрекнул Наполеона: «Вы теперь засиживаетесь за обеденным столом…» Первый консул отшутился с нескрываемым раздражением: «Это — результат развращения властью!»[1635]
