Выдающийся российский «наполеоновед» Е.В. Тарле подчёркивал, что вся политика Наполеона как первого консула, а тем более как императора, строилась в интересах «французской крупной буржуазии, диктатуру которой он стремился утвердить», «отметая прочь все тенденции, которые выражали демократические стремления мелкой буржуазии»; поэтому, мол, «его ни в какой степени нельзя считать «завершителем» революции, а с полным правом необходимо считать её ликвидатором»[1868]. Такая точка зрения в советской историографии была общепринятой. Сегодня же не только зарубежные, но и российские историки в большинстве своём признают, что социальная база наполеоновского режима была гораздо шире. Она включала в себя не только крупную буржуазию («толстосумов от революции», как выразился Ж. Тюлар[1869]), но и среднюю, и мелкую, вплоть до бедных крестьян, но собственников — всех тех французов, которые значились до революции как «третье сословие» («tiers état»)[1870]. Наполеон прямо говорил: «Те, кто раньше назывался «третьим сословием» — самая здоровая часть населения, имеющая самые широкие и самые тесные связи с правительством»[1871]. Это бывшее «третье сословие» составляло громадное большинство нации. Оно решительно поддержало режим первого консула (и отчасти по инерции — императора), став его социальной опорой, поскольку обрело в результате революции и закрепило за собой по Конституции 1799 г. и Кодексу Наполеона два самых главных из жизненных благ — гражданскую свободу и собственность.
Мало того, даже люди из первых двух сословий, бывшие дворяне и священнослужители в немалом числе решили сотрудничать с первым консулом, благодаря его мудрому политическому курсу на общенациональное единение по принципу «Ни красных колпаков, ни красных каблуков!». Важную роль при этом сыграл его декрет 26 апреля 1802 г. о всеобщей политической амнистии, вследствие которого из общего числа примерно в 200 тыс. политэмигрантов до половины вернулись на родину. Наполеон был вправе похвалить себя: «Я всех завернул в мою консульскую тогу»[1872].
Можно, правда, не без оговорок, согласиться с А.3. Манфредом в том, что первый консул после покушений на его жизнь в октябре-декабре 1800 г. «установил милитаристско-деспотическую диктатуру», придав ей, однако, «возвышенное и благородное обоснование»: первый консул — это «высший национальный арбитр», «он стоит над партиями, он выше партий, он представляет и защищает интересы нации в целом»[1873]. Разумеется, в этом «обосновании» много от демагогии, но была и видимая (в глазах миллионов граждан заслонявшая собой всё) реальность. Главное, Наполеон считал незыблемыми, сохранял и защищал выкованные в огне революции новые, антифеодальные устои, дав повод Адаму Мицкевичу заявить: «Наполеон — это революция, ставшая законной властью». Тем самым он сплачивал вокруг себя нацию. Слава великого полководца, так льстившая сердцам его соотечественников, поднимала и укрепляла его авторитет. Одни французы были ослеплены его славой, другие ради неё прощали ему деспотический façon d'agir[1874].
Впрочем, пресловутый наполеоновский деспотизм в годы консульства был более исторически обусловлен и менее автократичен, чем в период империи, когда усугубится всё — и экономические противоречия в недрах зарождавшегося капитализма, и феодальные амбиции европейских монархий, и, конечно же, властолюбие Наполеона (читатель, должно быть, не забыл его признания: «Моя любовница — власть»). Время консульства — самое благородное, плодотворное, светлое в жизни и деятельности Наполеона. Как-то, уже в изгнании на острове Святой Елены, он задался вопросом: «Что можно поставить мне в вину, от чего историк не сумел бы защитить меня?»[1875] На этот трудный вопрос вполне уместен простой ответ: до 1804 г. — нечего. А вот после 1804 г., когда первый консул обратился в императора, историки заслуженно инкриминировали ему многое.
