Разумеется, и воодушевление солдат Итальянской армии, и физическая их выносливость, и, главное, их боеспособность оказались на такой высоте благодаря полководческому гению Наполеона. Он верил сам и заражал всю армию и целые народы своей революционной верой. «Народы Италии! — гласит одно из его воззваний 1796 г. — Французская армия пришла разбить ваши цепи. Французский народ — друг всех народов!»[500] Смолоду и всегда он следовал принципу: «Полководец должен обладать такой же силой характера, как и интеллекта, — основание должно равняться высоте»[501]. Вся сила его интеллекта и характера проявилась уже в Итальянской кампании. На острове Святой Елены он сам незадолго до смерти удивлялся себе: «Странное искусство — война; я сражался в 60 битвах и не научился ничему, чего бы не знал уже в первой»[502]. Его уникальная, как «чудо-генерала» (по выражению Д. Чандлера), способность задумать головокружительную операцию и моментально осуществить задуманное, его повсюдность изумляла и своих и чужих: «...он разил, опережая, — здесь была его военная тайна и ключ ко всем победам»[503].
Уже в Итальянской кампании после первых апрельских побед 1796 г. проявилось и далее только росло гипнотическое воздействие личности Наполеона на его солдат, что, конечно же, помогало ему распоряжаться их судьбами. «В самом страшном огне сражений, — читаем об этом у Д.С. Мережковского, — он уже не приказывал, а только одним взглядом, одной улыбкой позволял им идти на смерть, как женщина позволяет влюблённому безумствовать»[504]. Блистательный лорд А.У. Веллингтон обрисовал роль Наполеона как военачальника оригинально и значимо: «Я всегда говорил о нём, что его присутствие на поле боя было равнозначно добавлению ещё 40.000 людей»[505].
Разбивая в битве за битвой войска двух монархий — Австрийской и Сардинской, «когорта Бонапарта», способствовала распространению антифеодальных и антиабсолютистских настроений в Северной Италии. Простые жители городов (например, Альба и Кунео) встречали французов иллюминацией, пением революционных песен и даже высаживали на площадях Деревья Свободы. Всё это льстило самолюбию наполеоновских «солдат Свободы» и радовало их, хотя комиссар К. Саличетти ворчливо наставлял итальянских республиканцев: «Вместо того, чтобы иллюминировать церкви, было бы куда полезнее осветить пожарами замки феодалов»[506].
Наполеон строжайше следил за дисциплиной в своих войсках, не допуская мародёрства и требуя от солдат, офицеров и генералов «беречь честь армии». «Друзья! — обращается он к солдатам с таким воззванием. — Я обещал вам победу, но с одним условием, которое вы поклянётесь исполнить. Это условие — уважать народ, который вы освободите, подавлять все грабежи и безобразия, коим предаются негодяи, подкупленные нашими врагами. Без этого вы не можете быть освободителями народов, вы будете их бичами, вы опозорите французский народ, и он отвернётся от вас <…>. Я не потерплю, чтобы разбойники позорили наши лавры. Грабители будут безжалостно расстреляны»[507]. Вслед за тем Наполеон предписал генералам расстреливать любого, кто в течение 24 часов не вернёт всё взятое самовольно у населения.
