Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

Разве, промучавшись девятнадцать лет большевизмом, нельзя было понять, что взрыв распутинской монархии и все последовавшие после этого события революции в какой-то только очень малой степени зависели от доброй воли «Шульгина» и злой воли «Керенского»? Какое значение тут может иметь покаяние и перед кем? И опять, по слову самого же И. Солоневича («Голос России», № 5) — его газета осталась верна «трагической и проклятой нашей традиции ставить интересы группы, партии выше интересов России».

Весь огромный, исключительной ценности материал о современной России пойдет на службу ветхим, изношенным эмигрантским — да и то еще очень провинциальным — идейкам времен первых лет гражданской войны, недоброй памяти Освага, да бурцевского «Общего Дела» 1919–1920 гг. Никакой стаж концлагерей и побегов нас не убедит — народная, крестьянская Россия никак в революции не кается, вернуть царя и помещиков не хочет и их не пустит. Значит, нужно искать спасения на новых путях. А этих путей газета, называющая себя «Голосом России» — не знает.

Эмиграция и без этой газеты знала, что в России среди прочих сохранились поклонники довоенного «Нового Времени» или «Голоса Москвы», сохранились и рыцари «Белой мечты» и даже «верноподданные своего Государя». В данном случае удивительно только, что такая идейная ветхость оказалась совместима с таким буйным расцветом жизненных сил, с такой способностью зорко видеть и талантливо писать.

И нужно совершенно искренне сказать: несчастье в том, что «Голос России» голосом России не оказался и политически не только нам всем ничего нового не сказал, но еще и захотел повернуть «национальную» эмиграцию лет на 15 назад. Опоздание немалое; пожалуй, непоправимое».

На подобные публикации Иван Лукьянович, по своему обыкновению, отвечает подробно и вдумчиво. Но если с Чернавиным, в силу общей судьбы, обходится мягко, в очередной раз приглашая его писать для «Голоса России», то Керенского бьет нещадно:

«Ваши, Александр Федорович, установки гораздо более ветхи, чем мои: за годы революции вы ничему не научились, я кое-чему подучился: отсюда и «зоркость глаза». Идея монархизма может быть и ветхая идея — действительно ветхая — такая же ветхая, как идея собственности, Родины, Семьи, как идея Бога.

Все, решительно все, что только можно было сделать в разрушении, в революции, в отрицании этих «ветхих идей», уже сделано. Теперь возвращается ветер на круги своя… Теперь ветхость идеи — за Вами. А будущее — это мы. В а ш а революция дошла до предела. Дальше ей идти некуда. Еще некоторое время пооколачивается в кровавом нынешнем тупике — и рухнет в то, что Вы называете реакцией»[453].

Не менее резко Солоневич реагировал на выпады со стороны прочих демократических изданий, включая и «Последние Новости». Одна из ведущих авторов, из тех, кто определял лицо газеты, Е. Д. Кускова передовицу Ивана Лукьяновича о «расстреле 16-ти» назвала диким воем, который слишком глуп, чтобы привлечь внимание или вызвать эмоции. Другой, еще более левый орган печати, — «Социалистический Вестник» — процитировав Кускову, написал: «Зрелище христиан по паспорту, восторженно рукоплещущих палачу у свежей могилы замученных морально и затем расстрелянных жертв, омерзительно».

От ответа социалистам Солоневич не удержался:

«Социалистический Вестник» весьма напрасно и весьма неосторожно задевает вопрос о моем христианстве. Да, признаю — я христианин очень плохой. С христианством у меня не выходит — и не только «по паспорту». Насчет рубашки — отдавать случалось. Но ежели меня пробовали ударить по правой ланите, то я всегда норовил своротить обе челюсти, и правую, и левую. В большинстве случаев это удавалось»[454].