Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

И если бы я взялся за критику «Вестника галлиполийцев», то это, вероятно, получилось бы не очень веселой вещью. Но этого делать не следует. Не следует также вставлять нам палки в колеса. До сих пор получалось так, что колеса оказывались крепче палок. Ломались не колеса, а палки. И не следует портить общерусского дела в интересах канцелярской грызни»[506].

Приблизительно такого ответа и ждал генерал Зинкевич, о чем он с удовлетворением пишет генералу фон Лампе:

«Далее я хотел бы Вам разъяснить сущность полемики, которая появилась между нами и Солоневичами. Последние оказались далеко не теми, чем мы думали, и в этом отношении свободно можете Ваши подозрения довести до предела, что сообщаю совершенно доверительно и что знает и полиция Вашей страны. Цель нашей статьи была — предупреждение и страховка. Солоневичи своей резкостью в ответе чрезвычайно нам помогли. Вопрос проходит довольно болезненно, но взаимная выручка галлиполийцев выровняет его»[507].

Фон Лампе ответил 19 июня:

«Меня о ч е н ь заинтересовал последний абзац Вашего письма от 15-го июня, так как этот вопрос для меня интересен и территориально, и потому, что г-жа С <олоневич> только что была в Берлине и посетила меня, горько сетуя на намечающийся разлад. <…> она приезжала разводиться со своим немецким мужем и, кажется, этого достигла.

Мне кажется, что влияние С <олоневич> ей на эмиграцию о ч е н ь велико, и если… если Вы правы, то это может быть чревато многими последствиями. Я имею основание думать, что представители местных властей могут спросить м е н я о подробностях, и потому я прошу Вас в мере возможностей мне их сообщить. Это одна из очередных и, к сожалению, больших неприятностей. Недооценивать этого нам не следует»[508].

Тем временем Иван Солоневич извинился на страницах «Голоса России»:

«И я считаю своим долгом принести и русской общественности, в целом, и галлиполийцам и ген. М. М. Зинкевичу, в частности, свои извинения по этому поводу: мне следовало промолчать — как я молчал во многих других случаях. Здесь дело не в моем самолюбии — плевать мне на мое самолюбие, когда в России опять дети дохнут от голоду. Дело в некотором политическом темпераменте, который я, к моему сожалению, не сумел удержать на вожжах. <…>

Одно из этих недоразумений, направленных на «Голос России», заключается в упреке по поводу того, что мы зовем к мести — и больше ни к чему. Я уже говорил о том, что мы зовем к Империи, к Монархии, к Православию и к любви к Родине. <…>

Тема о мести — не есть призыв к эмиграции. Это есть констатация настроений подсоветских масс. <…>

Мы должны делать одно и то же дело, но делать его, так сказать, параллельно.

Буду надеяться на то, что полемика эта — которую, впрочем, не мы начали — кончена, и на то, что наши самолюбия — и мое, в частности, — будут подчинены нашему общерусскому Белому Делу»[509].

Извинение оказалось запоздалым. Генерал Зинкевич, искренне поверивший большевицкой дезинформации, фактически одновременно с Солоневичем писал для «Вестника Галлиполийцев» свою «Неотложную задачу». В итоге извинение Ивана и передовица Зинкевича вышли в свет в один день, 22 июня 1937 года.

Формально статья была посвящена методам сбора информации о происходящем в СССР. Но, как бы между прочим, вспоминая чекистские провокации против эмиграции, Зинкевич пишет: «Несомненно будут и четвертый, пятый и т. д. тресты, из которых один, непременно, пойдет по пути п с и х о л о г и ч е с к о м у: захватить широкие круги эмиграции, с целью довести ее антикоммунистические установки до абсурда»[510].