Мне было, конечно, очень лестно согласиться с тем, что вот-де, вырвавшись на свободу и рассказав эмиграции о том, что делается в лагерях, мы тем самым в какой-то степени облегчили участь миллионов лагерных рабов. К сожалению, с лестной этой мыслью я никак согласиться не могу. Очень много было написано и о Соловках — после чего Соловки распухли на всю Карелию. Много писали о лагере Чернавины — и я, попав в лагерь позже их — застал этот лагерь увеличившимся почти вдвое. Нет, не надо утешаться. Возможно, что по следам наших очерков проехала по лагерю какая-то комиссия и кое-что подчистила по административно-хозяйственной линии. Но лагеря продолжают пухнуть и до сих пор: не слыхать о ликвидации старых и слыхать об организации новых. <…>
* * *
И — еще о моей книге — на этот раз в виде просьбы к читателям.
Я думаю, что продвижение этой книги к иностранному читателю могло бы в некоторой степени помочь пониманию того, что именно с ним, с этим читателем, произойдет — если он, этот читатель и избиратель, общественный деятель или министр, будет и дальше продолжать политику урывания торговых клочков шерсти с большевицкого пса («с лихого пса — хоть шерсти клок»), если он будет поддерживать всяческую керенщину в своей стране, — если он будет заключать договоры с Кремлем, если он и дальше будет, так сказать, продолжать вить веревку на собственную шею. Товарищи иностранцы понимают все это чрезвычайно плохо…
