Вот пришел бы я, допустим, к Гиммлеру — с Жиленковым на эту тему, само собою разумеется, и говорить не стоило, — и сказал бы ему: «Хайль Хитлер, майн хальбфюрер: я преодолел свои монархические националистические русские убеждения и вот готов стать под ваше начало» — и Гиммлер, конечно, ни на копейку мне не поверил бы. Моя предыдущая биография, гестапо очень хорошо известная, не давала никаких поводов предполагать, что я наконец стал просто прохвостом — то есть что я, зная досконально планы Германии, согласен продавать ей Россию за цену марок и нашивок, за цену чертовых черепков немецкого благословения. Или если бы такое чудо взаимного доверия и произошло бы и Гиммлер приказал бы Жиленкову освободить для меня место министра пропаганды, то что я в этом случае мог бы писать и говорить? Только то, что писал и говорил непристойной памяти В. Дестотули — редактор берлинского «Нового слова»: ни одного живого слова мне не дали бы сказать. Ибо всякое живое слово, всякое слово, которое могло бы нести жизнь России, было петлей для Германии и для Гитлера. Оно было петлей над многовековыми стремлениями германского правящего слоя повторить над Россией тот эксперимент, который полторы тысячи лет тому назад так блестяще удался в Риме: разрушить империю и сесть на шею ее строителей.
Весь этот комплекс вопросов далеко перерастает проблему большевизма и нацизма. Еще один раз в нашей истории еще одна страна поставила перед нами вопрос «быть или не быть». И еще раз в нашей истории еще одной стране был дан еще один ответ. Далеко не первый и, вероятно, еще не последний. Этот вопрос не имеет ничего общего с проблемой «пораженчества» и «оборончества». Подавляющее большинство людей России по обе стороны рубежа были и остались «пораженцами» — но они не были и не являются сейчас «истребленцами». За ликвидацию советского режима стоит заплатить ценой поражения, ценой унижения, ценой каких-то территориальных потерь — но было бы безумием платить за освобождение истреблением»[727].
Как видим, Солоневич, в отличие, например, от новопоколенцев ни о какой «третьей силе» не рассуждает. Схватились два тоталитарных (социалистических) монстра, о какой третьей силе можно говорить? Солоневича, в самом деле, трудно себе представить в одном из лагерей — в данных конкретных обстоятельствах он был «двух станов не боец». О перспективах «служения фашистам» — см. выше. Но и перековываться в советские патриоты после всего пережитого у него никакого желания не было.
В июле 1944 года советская госбезопасность подготовила «справки» на видных деятелей русской эмиграции, среди которых был, конечно, и Иван Солоневич. Понятно, что ожидало матерых антисоветчиков в случае встречи с чекистами.
Близился конец войны…
