— Смеешься? Я даже Кате рассказал — это же пиздец, я же... не в том дело, что я весь такой из себя, а она страшная. Просто... ну, пиздец, короче.
— Крайне информативно, — ухмыльнулся Пашка.
— Кстати, с чего это ты Катю решил к себе няней взять?
— Посмотреть хочу, — ответил тот, прикурил и посмотрел Олесю в глаза. — Как она с моими поладит.
— То есть... ты серьезно настроен, да?
— Нет... Блядь, я сейчас словно в каком-то фильме снимаюсь. Ты, муж, спрашиваешь о моих планах насчет твоей жены так, будто это в порядке вещей.
— Она хорошая, — пожал плечами Олесь, — просто мы давно уже чужие люди. Ну и я пидор все-таки.
Пашка закашлялся, выдыхая едкий дым, а потом снова на него посмотрел.
— Так ты не шутил?
— Нет. Катя не знает... никто не знает вообще-то. Не говори ей, я потом сам скажу, когда время придет.
— Я еще ни в чем не уверен, — сказал Пашка серьезно, — так что если ты думаешь, что я сразу ее под венец потащу, то...
— Я тоже не уверен. И пока о разводе даже не говорил.
— Да, ситуация... — Паша смотрел в потолок.
— Нормально, — усмехнулся Олесь. — Разберемся.
Вот и поговорили. Он рассматривал Пашку, его руку с сигарой и думал, что Катерине такой не должен нравиться: маленький, пузатый, лысеющий. На надежность ее потянуло, с Олесем же никакой надежности. Внутри снова всколыхнулась обида за вчерашний вечер.
— Я про твоего Гордеева узнал, — сказал Пашка. — В общем, сделаем мы ему страховку. Только придется подождать.
— Спасибо.
Он навис над столом и посмотрел на Олеся.
— Я тебе поражаюсь просто. И себе. Не могу представить, как ты и он... Видел же на презентации, нормальный мужик. Что вас тянет на какое-то непотребство?
— А я разве говорил, что у нас что-то есть? — ответил Олесь грустно. — Я вообще неопытный как бы... читал, такое почти у всех геев случается. Вроде, нормально все с женщинами, а потом...
— …заткнись, — оборвал его Пашка и нервно хохотнул. — Не нужно подробностей.
***
Вечером позвонил Гоша, и Олесь порадовался, что можно заодно рассказать про страховку. Восторгов Гордеев не высказал, но поблагодарил.
— А ты по какому вопросу звонил, кстати? — спросил Олесь в надежде услышать хотя бы «скучал».
— Я же тут валяюсь, работать не могу, занялся твоим пиаром. Короче, не хочешь подработать?
Пришлось засунуть свои надежды куда поглубже.
— Вагоны разгружать не буду.
— Как смешно,— фыркнул Гоша, — я тут кое-какое портфолио собрал, выбрал самые удачные фотографии, хотя нужно тебя еще в одежде поснимать... короче. Тебя хотят для одного каталога пощелкать.
— Когда?
— В среду вечером, пока на семь назначено.
— Раньше восьми я с работы не уйду, — нахмурился Олесь: жалко было терять легкие бабки из-за привычки Пашки собирать совещания в конце рабочего дня.
— Ты определись, что для тебя важнее, — сказал Гордеев и трубку бросил.
В среду Олесь отпросился, взял водителя и поехал в студию на окраине Москвы, где провел три часа, примеряя футболки за сто двадцать рублей и джинсы за пятьсот. Даже не спросил, для какого каталога съемка: не понравился ни фотограф, ни сама работа. Но пять тысяч грели карман, а возмущение водителя Вити, того самого, который вещал о порнографии — душу.
Вечер порадовал прохладой, да так порадовал, что Олесь отпустил Витю за полквартала от собственного дома и решил пройтись пешком через парк, где так опрометчиво в прошлый раз попался ментам. Он шел по тропинке, попивая пиво из бутылки с этикеткой, обещавшей автомобиль самому удачливому алкоголику, и домой не спешил.
Несмотря на более или менее понятную нынешнюю жизнь, грызла Олеся изнутри какая-то досада. Кажется, все было понятно и с работой, и с личной жизнью, но если разбирать по составляющим — нихрена не ясно. Гордеев с этой его фразой про то, что важнее. Катерина, рассказывающая, как с детьми хорошо, какие они милые. Паша, хороший друг...
Олесь осознал, что никогда и ни с кем особенно близко не сходился, что даже жена по сути для него чужая. Что он не звонил родителям уже пару месяцев. И друзей у него нет. И даже будущее какое-то беспросветное: ну вот он вроде бы гей. Переспит с кем-нибудь, а потом что? С Ростиком облом случился, с Гошей — вообще не факт, надумал себе всякого, а по сути... Ничего-то у него нет: ни за душой, ни на душе.
Вместо того чтобы расстроиться, Олесь разозлился. Всю жизнь мечется, пытается заработать, стать кем-то. "И кем ты стал?" — поинтересовался внутренний голос. Никем.
Он глотнул еще пива, понял, что оно выдохлось, и зашвырнул бутылку в кусты. Уже сделал несколько шагов, как вдруг вернулся, залез в эти кусты, достал бутылку и пошел к ближайшей лавочке, подозревая, что возле нее окажется какая-нибудь мусорка.
Начинать нужно с малого.
— Здрасьте, — сказал парнишка, сидящий на спинке скамейки.
— Здрасьте, — машинально отозвался Олесь и узнал в парне сына Михалыча. — Миша, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— А что ты тут так поздно сам сидишь?
— Батя выгнал из дома.
Олесь нахмурился: Михалыч был редким козлом, но семейным. Просто так выгнать сына-подростка он не мог.
— И что ты натворил?
