– У тебя, что носки под сандалии? – Дашуха остановилась; в голосе её звучали плачущие нотки бензопилы.
Я тоже чуть не заплакал:
– Не тот я, прежний Боря, понимаешь? Мне можно, можно носить носки под сандалии! Ведь, понимаешь – не лето! Май-месяц ведь, да?
– Носки – это нижнее бельё, – звенел голос Дашухи. – Кому ты собрался его демонстрировать?
Чайки всё летали и летали над головой, примериваясь как бы заклевать нас получше.
– Смотри, – сказал я, вынимая обгаженный носок из полиэтиленового пакета (Паутиныч выдал его, чтобы пёс не увязался по запаху). – Будешь выть, я его надену.
– На что оденешь? – Дашуха поморщилась.
– На голову тебе, например.
– И кому от этого хорошо станет?
– Тебе и станет, ясно?
Чайки вырвали носок из рук.
– Видела когда-нибудь, чтобы птицы себя так вели? – удивился я.
Дашуха посмотрела на меня так, как умела только она. Всю жизнь буду вспоминать её придирчивый взгляд из-под щипаной брови:
– Слышь, ну ты тугой что ли, Раков? Сандалии на босу ногу одевают!
Пришлось снимать второй носок. Дашуха торжествующе заулыбалась, зашагала вперед легко, будто шагала собственному счастью навстречу …
– Бернгардовка, – прохрипел я. Я обжарился, мне было жарко. Говорил я не водителю, а бутылке из-под боржоми, торчащей из кармана его штанов. Очень хотелось пить. Минералка!
– Не в ту сторону, – водитель неопределенно махнул рукой, по крайней мере, в трёх направлениях. Я был весь в пыли. Интересно, получится остановить еще одну машину? Успею ли я ударить водителя, забрать минералку и убежать далеко-далеко?
Остановилась машина весьма дорогой марки, похожая на бронированный катер.
– Бернгардовка, – тихо произнесла Дашуха в опустившееся окно.
И вот мы уже сидим внутри катера…
– До Рахьи довезу, а дальше через Всеволожск, – веселился водитель, – Полтора часа!
– Не далековато? – буркнул я. – На электричке-то минут пятнадцать.
Вместо ответа водила ткнул рукой на карту, заслонившую ему пол-окна.
– Сам смеюсь с ваших расстояний. У нас дома не так!
– Вы откуда?
– С Камчатки, – радостно сообщил водитель, открывая свободной рукой термос, – там всё по-прямой.
– Старый камчадал! – догадался я.
Камчадал вдруг обиделся.
Следующий водитель, подвозивший от Рахьи до Бернгардовки, не понравился уже мне. С удовольствием бы пробил ему колесо встопорщившейся от радости клешней. Клешня набирала силу как наливное яблочко.
– Раков, ты мой Раков, – капризно цедила Дашуха.
По глазам было видно, что наливная клешня её радует.
Так… Ну, допустим, вот она – Бернгардовка.
Вспомнил название: садоводство «Трублит-черешня». Определил направление по обглоданной фанерной доске. Стало быть, вот мы и пришли.
А дальше-то что? Я встал посреди этой черешни на газовый баллон и давай орать:
– Каактуус!
– Дуняшааа! – отозвался задиристый голос.
«Придушить твою Дуняшу», – подумалось мне.
– Каааактус!
– Дуняшааа!
Я набрал побольше воздуха в рот, чтобы в третий раз крикнуть – «Ка-а-а-ктус!».
– Вла-а-а-дик! – кто-то маленький орал совсем рядом.
Издалека истошно раздалось ему в ответ:
– Ве-е-е-ня!
Убить Веню вместе с Владиком!
– Кааактус! – без надежды на успех сотряс воздух я, решив, что всё это в последний раз, и больше я в Бернгардовку не езжу.
Кусты приоткрылись. Вылезла сопливая девчонка, лет десяти.
– Я Дуняша, – кокетливо сказала она. – Я тут родилась. Можно я за вами пойду?
– А куда надо идти?
– Да уж не знаю. На пруд купаться? А может ещё куда нибудь?
Я хмыкнул. Дашуха закатила глаза.
Сопливая Дуняша, наоборот, сверлила меня глазами так, что мне стало не по себе. Суровый взгляд у неё был, между прочим, и по контрасту с текущими из носа соплями – недетский совсем.
– А где пруд то твой?
– Да вот, – сказала Дуняша.
И показала на расплескавшуюся рвотной тиной лужу, раздвинула ветки пошире.
Тут я зачем-то взял да и отправил её в воду пинком.
Прямо в холодную весеннюю воду.
Не знаю, как так получилось. Вдруг захотелось делать гадости всем подряд, направо и налево. Во мне это желание поднимается инстинктивно, я же объяснял. Сейчас-то конечно поздно объяснять… визг, поди, поднимется страшный… вся Бернгардовка прибежит оплакивать утонувшую.
Но Дуняша вынырнула и, как ни в чём не бывало, улеглась подбородком на камень.
– Интересный ты, – оценила она, намотав на уши тину.
– Что же во мне интересного? – буркнул я.
Девочка была на редкость странная. Сопливая, вся в слизи, как новорожденный котёнок. Может, тина на её ушах и была верх совершенства. Но в остальном это был тихий деревенский ужас с веснушками. От горшка два вершка, в галошах, с грязными ушами, с ужом за пазухой. Ещё на ней был сарафан в чайную розу. А веснушек столько, что впору оттирать их бытовой химией. Только вот взгляд был суровый и… сухой. Он хрустел, как позавчерашняя булочка.
– Без носок, в сандалях на босу ногу, – весело сказала Дуняша, – И что-то всё равно в тебе есть. Только вот не пойму что.
Она наморщила нос.
Я показал ей клешню, а приготовленный кулак спрятал за пазуху.
– Видела? Вот что во мне есть.
– Клешню надел… ну, видела. Она трясётся, когда думаешь. И в штанах ты ей же чешешь. А вот что в тебе особенного – не понимаю.
