– Раков… А давай с тобой пойдём гулять на пересечение Пискарёвского и Непокорённых?
Гулять? Так, значит, работает животный магнетизм? Честно говоря, я ждал этого момента всю свою жизнь. Пару недель назад, я бы обязательно спятил от радости. Но сейчас – лишь бросил небрежно:
– Знаешь что Понкина? Давай мы тебя налысо подстрижём? М?
На следующий день недавно выбеленый потолок заплакал белой извёсткой и кипятком; больше всего попало по Кактусу. Кактус принял с потолка этот коктейль, не успев отскочить – он спасал завуча Танищеву.
Спасаемый завуч отчаянно ругала Кактуса. Кричала, что тот сбежал с торжественной похоронной линейки неспроста. Лицо её тряслось. Воротник кружевной сорочки был порван.
Кактус молчал, закрывая подбородок ладонью. Краем глаза он наблюдал за тем, до чего мощная туча набухает на потолке – не туча, а сказка «Лоскутик и Облако». А когда завуч высказалась о том, чтобы остаться на второй год, Кактус разрыдался. И опять разразилась гроза; и снова потолок пролился дождём из извёстки – и опять на единственного из всего класса, Кактуса!
Не один я замечал, что с Кактусом творится неладное. Он то и дело бегал, не задерживаясь нигде дольше пятнадцати минут. Посреди урока внезапно вставал, бежал в медкабинет и возвращался бледный-пребледный. Медсестра смотрела ему вслед из дверного проёма, покачивая головой. С линейки он к своей медсестре и убежал… больше же некуда.
Порой он ошарашивал меня неожиданными вопросами и сохранял невозмутимый вид. От обладателя такого вида обязательно ожидаешь подставу – как от гадкого злого клоуна.
Вчера, например, Кактус озабоченно спросил у меня:
– Слушай, Клещ, а, скажи – мама твоя ноги бреет?
Я вспомнил утренний тазик с кровавыми ватками у маминой кровати.
– Бреет.
– А она когда нибудь пробовала брить себя электрической бритвой?
Я пообещал уточнить. Но так и не уточнил. Не потому, чтобы забыл, а потому что не смог выкроить ни минуты свободного времени.
Вчера похороны Добробабы… А сегодня пришлось спешно перенастраиваться на образ печального сердцееда, до этого момента мне вовсе не свойственный. Я готовился к торжественному событию… ну да, я вызвался тащить портфель Понкиной до самого дома. И о кактусовом интересе к маминым ногам, совершенно забыл.
С утра Понка не снимала с головы дурацкую кепку. Точно такую я видел в электричке у злостных картёжников. Впрочем, картёжники тут не при чём. Есть магазин «Спорттоваров», где таких кепок пруд пруди; наверняка их покупают, особенно не выбирая.
Так вот, Понка появилась в школе в этой ужасной кепке. Разделась до школьной формы, оставила головной убор, шепнув что-то директору. Небрежно кивнула свирепым дежурным санитарам. В той же кепке Понкина гордо проследовала в класс. Там села за свою парту, как ни в чём не бывало – и ни на секунду, между прочим, не опоздав. Я потирал вспотевшие руки. А после уроков ждал Понкину за гардеробной решёткой: сквозь неё человека видно только до пояса.
Удостоверившись, что никто не подсматривает, Понка, опустилась на колени, сдернула кепку с головы и сказала:
– Вот так, Боря … Подстриглась вчера наголо…
Хоть и ожидал я такого поворота, но всё равно оторопел.
– Как тебе? – Понкина ждала комплиментов.
Как? Первый раз я наблюдал перед собой лысое существо женского пола. Я даже представить не мог, что в Советском Союзе можно увидеть такое. Да и в Штатах, ага… может быть в кабаре или публичном доме. Не голова, а консервная банка!
И ведь не сказать, что Понкину это шибко украсило. Нос выглядел длиннее чем надо, глаза оказались вытаращенными. Но больше всего досталось бровям. Приглядевшись, я понял, что их попросту сбрили. Потом Понкина посчитала бритые брови ошибкой и довела себя до прежнего, чернобрового состояния жжёной пробкой. Может, это виделось ей красивым, но лично мне казалось, что даже со спортоварной кепкой было гораздо лучше, чем без неё. Теперь Понкина выглядела страшней всех членов Политбюро вместе взятых!
В глубокой задумчивости я принял из её рук портфель и побрёл следом по улице. А Понка забросила кепку на фонарный столб и вдруг стала такой счастливой, что вокруг неё закружились две бабочки. Прохожие оборачивались и улыбались. Возможно, они думали, что мы пара из тележурнала «Ералаш». Особенно эти бабочки – ну, просто готовая сценка.
У «Кулинарии» нас догнал запыхавшийся Кактус.
Он успел превратиться в Бородатого Педро. Говоря проще, стал чудовищно бородат и скрывал бородищу при помощи веера, наскоро сделанного из проверочной работы.
– Постойте. У вас лысина Понкиной на солнце сверкнула. И я подумал…
Понкина даже не обернулась. Я сжал кулаки. Хоть я к Понке и охладел, но был готов защищать её от незванного претендента. Пусть лысая, пусть страшная была Понкина… но не отдавать же её бородатому Педро!
– Кактус не мешай, – прошипел я. – Я ухаживаю…
Уж я-то помнил, кто в садоводстве самый крутой…
– Один вопрос! – умоляюще сложил руки Кактус.
– Кактус… я тебя вызову на дуэль!
