Лежу, натянув ватное одеяло до ушей. Одни уши только торчат. Вспоминаю, как обычно, всякую ерунду. А как только вспомнилось про «не разлей вода» никакой мочи не стало. Переступил через разбросанные штаны и футболки, прошёлся по комнате. Отец не пошевелился. Свет я решил не включать. Только в ванной пустил оба крана одновременно…
Усевшись на унитаз, я снова задумался. Если Добробабу растерзали медведи, кого же мы хоронили? Медведи оставили для опознания части тела, да? Небось, натянув лицо на трухлявый пень, подписали: «Борис Добробаба, преданный муж, внимательный отец, любящий дед»? А как ещё? Кто-то должен был рассказать составителям некролога, что с ним случилось в лесу, не упоминая при этом ни меня, ни Дашуху.
«Армия Трясогузки» не было не ни добавлено позже, ни подписано поверх, а выведено одновременно с прочими надписами. Тем же почерком. Парторг Добробабы не мог об этом не знать – она заверяла некролог своей подписью.
«Матушка возьмёт ведро-о-о-о. Молча принесет воды», – донеслось с кухни.
Радио веселилось на всю катушку. Захотелось по ведро ещё раз – уже чисто психологически. Но, поднатужившись, я понял, что больше не могу. Тогда я пошёл на кухню и замастырил себе бутерброд – огромный, в половину батона.
Мысли, мысли…Что со мной? Как будто маялся чем-то? Или просто не спалось.
Отзвучали «Подмосковные вечера». Завелось бзиканье, отсчитывающее последние секунды до полуночи. С последним, самым длинным писком часов кто-то постучал в окно нашего этажа. Пригляделся – Дуняша. Я хотел открыть ей окно, но Дуняша приложила палец ко рту. Свенулась змеёй и тут же, с резиновым неприятным свистом – в форточку!
Думаете я не перепугался? Перепугался! Больно мне надо, чтобы такая Дуняша ко мне приближалась. Особенно я был против того, чтобы вошла в полосу света выделяемого луной.
– Стой, – сказал я строго. – Стой и не выходи на свет.
– А то чего? – гадючно усмехнулась Дуняша.
И одежда у неё была вся как кожа гадючья.
– А то Франциска мне напугаешь, – нашёлся я.
Франциск кормился с полочки рассыпаной гречкой.
– Она не Франциск, а Францисска. – строго сказала Дуняша, – Ты что, не видишь?
Белка подтвердила коротким кивком и принялась выпрашивать «Дохлый номер». Я отодвинул белку в сторону. Для начала следовало выяснить что тут делает Дуняша – а уж как у неё получается подниматься на третий этаж … что-ж, ладно – пока позабудем…
…Проскользнув мимо отца, Дуняша нахально улеглась в моей кровати и утонула лицом в подушке. Потом вынырнула. Сделала стойку свечкой, выкинула ноги вверх и сказала отчётливо – разве что только не по буквам произнесла:
– Видела я твою Пэ-э-он-нн-кину. Лысая будто жаба.
Я хотел было похвастаться, почему Понкина лысая, но удивился и спросил:
– Почему жаба?
– Нипочему. Жаба она и есть. – Дуняша потянулась за моим бутербродом, – Проводил бы её сегодня до дома – ко мне в гости бы пришёл.
Её глаза заблестели.
– Это как? – тут мне стало не по себе.
– Не понимаешь? – удивилась она, отставив в сторону мой бутерброд – Где жабий дом? Гражданка дальше Ручья? А я в том ручье и живу!
Ручьём тут называют район разделяющий Гражданку на две половины. Разумеется, райончик ещё тот. Настоящая оторвановка! А названия самих ручьёв – вообще улёт. Есть Лесной ручей. Есть Горелый. Есть, вроде, даже Избушечный. А на Гражданке дальше Ручья никаких ручьёв уже нет… Зато электричество до полуночи. Воды неделями не бывает. Школьниц наголо стригут без разрешения от родителей. В общем, живёт Дуняша в Ручье, так и пусть себе живёт. Я рад за неё. В Ручье – значит ещё не совсем на Гражданке.
В конце концов, я завалился спать. А Дуняша сама уползла… Нельзя, конечно рассуждать о девочках как о тараканах, но в данном случае это напрашивалось.
В школу проспал… Почему мама не разбудила? Казалось, её и вовсе здесь не было. Если была – это можно было легко определить по наличию в воздухе аромата тошнотворного одеколона «Признание».
Обычно в таких случаях я ударяю себя кулаком. Это чтобы лучше соображалось. Всадил себе под левое ухо, но быстрее соображать не стал. Мысли в порядок не пришли. О том, чтобы явиться в школу не могло быть и речи. Что там вообще со временем?
Сщурившись, я попытался определить его по «Электронычке». Ничего не понятно. «Электронычка» зверски отсвечивала. Занавесок на окна у нас в семье отродясь не висело; полуденный свет устилал кухню и делал цифирки «Электронычки» невидимыми.
Больше всего на свете я ненавижу природное, солнечное освещение. Это вам скоро понадобится знать. Живя как мокрица за сервантом, я подхватил привычку вылезать только на электрический свет. Или на лунный. Ещё я ненавидел любые проявления теней на стене. Не люблю солнечные лучи и всё тут. Они высвечивают миллионы скоплений кружащихся в воздухе пыльных комочков. Не люблю, потому что наша однушка казалась от этого ещё более неуютной и неухоженной… Не люблю…
Пыль кружилась, оседала на всем чём можно. Я написал на чайнике слово «Боря». Бутерброд на столе был покрыт таким слоем пылищи, что я с отвращением его выкинул.
