В детстве ужасно хотелось, чтобы под моими окнами был такой фонарь. Я бы тогда не включал свет и сумерничал (от красивого слова «сумерничать» ползли по спине мурашки). Но луны на моей половине комнаты не было. Окна переграждал сервант и приходилось наслаждаться сумерничанием условным. Карманный фонарик – не луна с неба, но и его у меня не было. Хотелось… но за давностью лет перехотелось. «Жопку освещать под одеялом будете?» – поинтересовался отец как-то после особенно настойчивых просьб – и надобность в карманном фонарике сразу отпала.
Сегодня свет был не фонариковый, как обычно, а фонарный. Фиг при таком заснёшь. Луна придавала комнате неземной вид. Диван казался предметом из другого измерения. Тени он не отбрасывал. Отец лежал на инопланетянском диване поперёк. Он был захвачен полосой лунного света, как опрокинутая восковая фигура. Под рукой лежали деревянные щипцы для кипячения белья. Приходя со смены, он с ними не расставался. Оборачивал изолентой чёрной, чтобы из рук не выскальзывали, смазывал какую-то гайку и ложился спать в обнимку. Взрослый, а боится! Бе-бе-бе… Может, думает, что он охотник за привидениями?
Я обогнул диван и протиснулся за сервант. Отец спал крепко. С недавней поры он вкалывал сутки и приходил домой через трое – уставший. Хоть кол у него на голове теши. Всё равно не проснётся.
Под ноги подвернулся ящик с барахлом; оттуда как все порассыпалось да поразлетелось… Свалилась бледно-зелёная резиновая ласта. Тут отец перестал храпеть. Но на своей половине комнаты я был в безопасности; я знал, что могучий папаша сквозь сервант ко мне не протиснется.
Матери тоже не видать – значит, ночует у соседки-подруги. Подругу мать называла «Ксюха не разлей вода». А та её, соответственно – «Ирка не разлей вода». Честно говоря, не сразу у меня получалось привыкнуть к такому состоянию родителей после одиннадцати (cперва мама стала дружить со своей «не разлей водой», потом отец начал корячиться в ночную). Днём оба дома торчат, а вот ночью… На фоне их постоянного отсутствия и я взял привычку пропадать – не всегда, чтоб в какую-нибудь Бернгардовку, но по субботам, бывало, приходил домой под утро. Распоряжался временем не как Ломоносов…
Скоро наша квартира стала выглядеть забытой и неухоженной – с рисунками рассеянными на рваных обоях, полуразбитым-полуфанерным окном и гигантским кактусом «сагуаро», пожелтевшим от соседства с батареей. Распад семьи на молекулы. Так называл это состояние Кактус.
…Распад на молекулы начался полтора года назад. Я не появился дома, провёл Новый год с беспризорником в заброшенном здании горэнерго. Мы сидели на обледеневших пластмассовых ящиках. У нас были самопальные петарды из пороха для хлопух и бутылка пахучей зеленой импортной жжёнки. Он был нахальный слепой беспризорник с собакой поводырём. Собака скакала вокруг на волшебной, растягивающейся от нажатия кнопки цепочки. Домой не хотелось. Празднование затягивалось.
Жжёнку открыть так и не получилось. Наклюкались мы, воспользовавшись подаяниями прохожих. Чего нам только не совали! И домашний мёд крепостью градусов в пятьдесят и морковную брагу и поджелудочную от Лысого Веталя… На окне эта жжёнка, поди, так и стоит до сих пор – мы не смогли до неё добраться, усеяв всё вокруг рвотой со сверкающими в звёздной ночи осколками. А потом я потерял ключи. Домофоны тогда ещё были в новинку. Справившись с домофоном подбором цифр, я решил, что наш лифт включается силой воображения. Понятно, что никакого лифта я не дождался, Прислонился головой к раскалённой батарее, безмятежно заснул. Высунул из расстёгнутого воротника клешню, чтобы проветривалась….
Утром отец напорол меня ремнём при соседях, в волшебном лифте. Мама потребовала надеть свалившиеся штаны, заткнуться и немедленно дать заявление о разводе. А отец продолжал орать. На крик вышла та самая «не разлей вода» – Ксюха. Она отвела маму к себе и накормила остатками фантастического салата из тростников, которые командированный муж высылал ей с Кубы. С этого дня мама взяла за привычку подниматься к Ксюхе после одиннадцати вечера. Лишь бы не спать рядом с отцом. У «не разлей воды» она ела салат и ложилась счастливая. А в семь утра стучалась обратно домой – чтобы выпинать меня в школу. Работала мама швеёй на дому. Могла позволить себе гибкий график…
Потом «не разлей вода» разучилась спать в одиночестве. Присутствие матери в её квартире стало совершенно необходимым. Посыпаясь среди ночи, она звала по батарее парового отпления Ирку «Не разлей вода». И Ирка «не разлей вода» сразу же откликалась. Конечно, ей было удобнее на Ксюхином диване для посиделок, чем на пушистом поролоновом коврике, некогда служившим утеплителем для гаража. Делить кровать с отцом мама с тех пор отказывалась
Времена, когда мама делала это из вредности, давно прошли. Отец сообразил, что разливаться эта вода не собирается и назло устроился работать в ночную смену. А я оказался предоставленным сам себе. Такой вот распад на молекулы наблюдался в нашей квартире.
