На лице Понки читалось холодное безразличие. Как будто колодец на её лице вырыли – и он был полон холодной, студёной воды.
– Оля, скажи, тебя наголо где стригли?
– В парикмахерской одной, – безразлично бросила Понкина.
– Где парикмахерская, где стригут наголо? – не унимался Кактус.
Тут до меня дошло, зачем Какус постоянно бегает до медсестры. Медсестра же бреет его три раза в день! Ну конечно.. Такому Бородатому Педро бриться, все равно что бегать в туалет, наевшись на ночь арбуза.
– Не хотят меня брить в парикмахерских, – подтвердил Бородатый Педро, – Прихожу с бородой – говорят, мол, быть такого не может. Оптическая иллюзия. Иди отюда мальчик, говорят. Передавай привет старику Хоттабычу…
– Хорошо тебя понимаю,– сказала Понкина и кивнула лысой головой. – Я ведь тоже через три парикмахерских прошла. Не хотели меня наголо стричь ни в какую.
Прошла через три парикмахерских! Я страшно возбудился; ведь это из-за меня, конечно. Ну, не столько из-за меня, сколько из-за моего животного магнетизма…
– Оля, а ну скажи, где бреют! А то с забора спрыгну.
Понкина не выдержала. Она аккуратно вытащила из моей руки свою ладошку. Больше её ладонь в мою руку не возвращалась.
– Парикмахерская называется «Эльф»,– шепнула она Кактусу на ухо.
Кактус обрадованно возопил:
– Эльф! Эльф! Где?
– В Ручьях… рядом со мной.
– Записнуха… – шарил по карманам Кактус.
Я небрежно переспросил:
– Что там в Ручьях? Эльфов стригут?
Никто не засмеялся.
– Надо бы эпиляцию, – забормотал Кактус, не найдя записнухи и выводя слово «Эльф» на тыльной стороне ладони карандашом, – срочно эпиляцию. Женскую, женскую!
У него получалось так, словно он кому то подлаивал: – «Эпп-пиляцию! Эппп-пиляцию! Женскую женскую…».
– Так чтобы чик и всё. И не растёт.– Кактус, наконец, перестал лаять. – Как греческие женщины ноги бреют. Раз и на всю жизнь. Я слышал…А иначе на ногах будет два памирских яка.
– Как гре-е-еческие – протянула Понкина, а потом вдруг говорит: – Мне твоя борода нравится, Землероев. Действительно на пионерского яка похожа. Не хочу, чтобы ты её сбривал.
Кактус схватил зубами Понкин портфель и принялся перетягивать на себя. А Понка – в свою сторону.
– Но к чему, – шипел Кактус Понке, – к чему шесть раз в день двадцать пять копеек тратить?
– Двадцать пять копеек это не страшно, – успокаивала Понкина, – хочешь, я сама тебе эти копейки буду давать? Только не состригай ничего!
Я почувствовал себя лишним. Бородатый Педро! Они с Понкой вели себя как старые друзья, перетягивая портфель каждый в свою сторону. В конце концов, ручка лопнула. Портфель оказался в луже. Никто не обратил на это внимания. Я выбросил туда же Понкин обувной мешок и, не оборачиваясь, побрёл к автобусной остановке.
Гулял допоздна, часов до одиннадцати. Растрачивал, как любила говорить Цыца, время впустую… это она сказала однажды, что если бы я время впустую не тратил, стал бы светилом естествознания. Как Ломоносов! Но раз уж Ломоносова из меня не вышло, временем своим я буду распоряжаться как захочу. Хорошо, между прочим, когда временем распоряжаешься… Ломоносов, небось, многое потерял, если сидел сиднем.
Ладно. Решили, я просто по городу решил прогуляться? Думаете, не нагуляюсь никак? Помните? что я говорил про пригород? Те, кто на Пискарёвке с рождения, давным-давно нагулялись на всю оставшуюся жизнь и проводили вечера дома перед телевизором. Только самые тутукнутые упёрлись, став краеведами. Они шлялись по опасным окрестностям и тонули по шею в больших лужах без названия. В обычных лужах тоже тонули. Тут ведь у нас весной лужи сплошь многокилометровые. Иследовать всё то, что дальше Ручья…тонуть в болотном дристе… писать мелом названия рок-групп везде, где дотянешься… Это заканчивалось детской комнатой милиции. Кого задерживали за поиски земли Санникова в говнотечке, кого за сбор доказательств, что на станции с названием «Хорошо» ничего хорошего не бывает… А я приключений на свою голову не ищу. Мне тонуть в болотце не хочется. Предпочитаю носится по проспекту вдоль проезжей части и перебегать боком на красный свет. А потом убегать, чтоб не догнали… в детскую комнату милиции тоже могут забрать.
Устал, в общем, набегался… Ковыряюсь в замочной скважине, ловлю себя на мысли; не хочу чтобы сегодня в окошко светила луна. Хочу спать… А луна, между прочим, светила в окошко – будьте нате. Такая круглая, как скатанный в шар жёлтый сыр или подкисшая дыня. С выражением лица моего папы после работы… Странный, одним словом, фонарь. Но, зато, совершенно естественный.
