- Что Вы сказали, милорд?
Немногочисленная свита обернулась в сторону королевы, которая исподлобья наблюдала за говорившими. Норрис учтиво поклонился, но повторил всё слово в слово, ничего не искажая, видимо, уповая на то, что королева по дружбе простит ему эти дерзости.
- Вы в самом деле считаете, что имеете право критиковать политические действия нашего государя?
- Отнюдь, Ваше Величество, - замялся Норрис, - я всего лишь говорю о том, как бы я поступил на месте его Величества.
- Быть может, Вы надеетесь занять его место после смерти? Даже не рассчитывайте, Вы слишком глупы, чтобы занимать трон какого бы то ни было государства.
Фраза, брошенная королевой для того, чтобы уязвить достоинство самолюбивого графа, возбудила у всех присутствовавших нешуточное волнение. Норрис переводил взгляд с одной фрейлины на другую, со скучавшего в углу Смитона на напряжённого Себастьяна у двери. Все смотрели на него с удивлением и подозрением, кроме двух последних.
- Ваше Величество, - сдержанно проговорил Норрис, - разрешите Вас покинуть.
Просто так хлопнуть дверью и послать королеву к чертям не позволяли приличия, хотя Норрису до боли в суставах хотелось это сделать. Он поклонился, ожидая реакции Анны, которая презрительно посмотрела на него, но всё же отпустила неугодного собеседника, напоследок приказав и всем фрейлинам идти в свои покои.
- Смитон, останьтесь, пожалуйста, - слабым голосом попросила королева, направлявшегося к двери музыканта. Марк остановился и лучезарно улыбнулся, готовый выполнить любой каприз Анны. – Знаете мелодию, что его Величество сочинил для меня несколько лет назад?
- «Зелёные рукава»? Конечно же, Ваше Величество.
- Сыграйте её…
Зелёные рукава того платья пылились теперь на дне массивного дубового сундука. Цвет их потускнел и не был более похож на цвет молодой зелени, не было больше в нём изумрудного очарования. И никто больше не наденет его. Даже Елизавета вряд ли увидит его когда-либо.
Когда Смитон опустил смычок и выжидающе посмотрел на королеву взглядом, полным восхищения, она устало кивнула ему и попросила выйти – из-за плохого самочувствия, как она сообщила, ей надо побыть одной. Марк поклонился и вышел. Это был последний раз, когда Анна видела его таким жизнерадостным и весёлым, каким он был ранее каждый день.
Несчастный Смитон! И несчастна королева из-за своего фаворита. Юный музыкант оказался слишком слаб, чтобы любить такую женщину, как Анна. Он пытался казаться сильным, когда в него втыкали иглы, а кости дробили. Осколки их вонзались изнутри в горящую от боли плоть, полный горя крик вырывался из его ослабшей груди, а из ран неохотно вытекала бурлящая жизнью кровь. Молодому музыканту ещё только предстояло узнать, насколько несправедлив этот мир – узнать постепенно, шаг за шагом, но любовь к королеве заставила его узнать это за одни сутки.
Как только Смитон закрыл за собой двери покоев королевы, его тут же схватила стража с Кромвелем во главе. День пыток – и ослабший скрипач признался в том, что случалось только в его робких, но ярких мечтах – он спал с королевой. Когда его, израненного и кровоточащего, бросили в темницу, он рыдал как маленький ребёнок от того, что предал свою музу. Но боль от пыток оказалась сильнее преданности и любви. Он сказал, что спал с ней, только чтобы избавиться от страданий, хоть и знал, что это ненадолго: его непременно казнят, но дороги назад у него уже не было. Как и у Анны.
В тот вечер, когда Смитон признался в не имевшем место быть грехе, Исмаил явился к Михаэлису.
- Конец, Себастьян, - кратко сообщил ангел. Но этого было достаточно, чтобы демон всё понял.
- Когда?
- Накануне её казни. Я позову тебя, не беспокойся.
Себастьян лишь кивнул, и след его простыл.
Внезапно Анну покинули все. Сначала исчез Марк, на следующий день – Себастьян, и эта пропажа оказалась более заметной для неё. По дворцу поползли слухи о заключённом, которые не укрылись даже от ушей королевы, И Анна боялась, что им был её любимый слуга, хоть подсознательно и понимала, что преград для инфернального существа не было. И странную смесь облегчения и злобы она испытала, когда к ней явился Томас Кромвель и объявил о том, что она обвиняется в государственной измене и адюльтере с Марком Смитоном, Генрихом Норрисом и Георгом Болейном. Первые несколько секунд Анна ошеломлённо молчала, но потом огромную комнату наполнил её смех. Две вещи были для королевы невероятными: её обвинили в измене с собственным братом, что уже было самой настоящей чепухой, да к тому же ни с одним из перечисленных она даже не обнялась, а тот, кто посмел лечь с королевой в её ложе, оказался в глазах Кромвеля и Генриха чист, как свежий мартовский снег ранним утром. Нахмурившийся Кромвель приказал немедленно доставить истерично смеющуюся королеву в Тауэр.
