23 апреля. Увы, то, что обещало нам более приятное путешествие, куда-то скрылось под покровом ночи вместе со всеми обещаниями. Утром стенки палатки сотрясались от ветра гораздо сильнее, чем должны были по нашим вечерним прогнозам, однако не это стало для меня самым неприятным открытием, не успел я открыть глаза. Мои часы показывали 7.30, и это было недопустимо поздно даже с учетом того, что сегодня было дежурство Джефа, который, судя по всему, не забыл об этом и уже разжег примус. «Отчего же он меня не разбудил?» – подумал я, глядя, как Джеф, не выказывая никакого видимого неудовольствия в связи с моим запоздалым появлением из глубин спального мешка, продолжает готовить завтрак в варианте «Овсянка – версия А23/4». Почуяв неладное, я вновь посмотрел на циферблат своих часов, который, видимо, из-за колебаний температуры и недостаточной герметичности корпуса почти полностью покрылся испариной, что весьма затрудняло считывание показаний. Тем не менее сомнений быть не могло: едва торчащие из тумана кончики минутной и часовой стрелок находились как раз в положении, соответствующем 7 часам 30 минутам! Я поднес часы к уху и отметил их слегка учащенный пульс. «Который час?» – спросил я у своего напарника, чтобы окончательно развеять сомнения. «6.30, сэр», – последовал невозмутимый ответ Джефа, который, казалось, только сейчас обратил внимание на мои загадочные жесты. Да, явно в поведении моих часов в это утро было что-то неумолимо напоминавшее об их названии – «Ракета».
План предводителя на сегодняшний день, который он донес до нашего внимания сквозь завывания ветра, был чрезвычайно прост: «Мы будем идти до 7 вечера, а там посмотрим». Но уже первый час нашего движения наглядно продемонстрировал, что этот план был совершенно не согласован с гренландской небесной канцелярией: ветер усиливался, а видимость порой уменьшалась настолько, что идущий впереди Этьенн совершенно скрывался из виду. Ситуация осложнялась еще и тем, что ветер был практически встречным, собаки инстинктивно отворачивали морды и периодически теряли след. Поэтому мне приходилось выбегать вперед и возвращать их на едва различимую в белой круговерти колею, оставленную предыдущей упряжкой. Колея, скорее, угадывалась по более глубоким отпечаткам собачьих лап, нежели по следу полозьев. Вся правая половина моего лица покрылась коркой льда, и я еще раз убедился в несомненной пользе длинного носа для полярных исследователей, особенно в условиях непогоды. Именно он, надежно укрывая от ветра левую половину лица, обеспечивал тот минимально необходимый 50-процентный запас сохранности моего борющегося с непогодой организма, дававший определенные надежды на благоприятный исход этой борьбы даже при смене направления ветра. Естественно, то, что по планам предводителя должно было случиться только в 7 часов вечера, произошло в полдень, то есть спустя всего лишь немногим более двух часов после нашего выхода. Мы остановились, решив, что продолжать маршрут в условиях разбушевавшейся метели небезопасно. Вовремя вспомнив, что самыми разумными аргументами полярных путешественников в споре со стихией были, есть и будут терпение и выдержка, мы начали разбивать лагерь. Но, как вы уже успели, наверное, догадаться, только после того, как наши всепогодные, бесстрашные мастера документального кино вдосталь насытили свои объективы и микрофоны воем ветра, заиндевелыми, до неузнаваемости изменившимися лицами путешественников, залепленными снегом собачьими мордами, громогласными, пытающимися перекричать шум ветра дискуссиями актеров о том, где и каким образом ставить палатки, словом – всеми теми сюжетами и событиями, которые случаются, когда Ее Высочество Гренландия не в духе, и без которых сам фильм о гренландской экспедиции выглядел бы красивым отчетом о лыжной прогулке.
Первыми после съемок пришли в себя мы с Джефом. Не мешкая более и не обращая внимания на происходящее вокруг неистовство погоды и азарт киношников, мы развернули упряжки по ветру, распрягли собак и развели их по свои местам вдоль растянутых поперек направления ветра доглайнов. Собаки, прежде чем улечься, пытались освободиться от набившегося глубоко в их шерсть снега, но, несмотря на энергичное и сильное потряхивание всем телом, им это сделать не удавалось – слишком плотным был покрывавший их снежный панцирь. Потоптавшись на месте, они в конце концов укладывались, свернувшись калачиком, подставив ветру спины и накрыв хвостами носы. Стремительно летящий снег буквально на глазах заносил разноцветные мохнатые бугорки их спин, словно пытаясь сгладить возникшую было пестроту на фоне окружающего нас белого пейзажа.
