Мне было никак не приноровиться к этому свежему майскому опахалу. Вот и сегодня, памятуя о том, что накануне при почти таких же стартовых условиях мне удалось здорово разогреться на трассе, я легкомысленно отказался от свитера и сменил свои испытанные рукавицы на шерстяные перчатки. О! Мне пришлось об этом горько пожалеть уже в первые часы сегодняшнего перехода, когда, несмотря на все старания, ускорения, прыжки и ужимки, которые я только мог себе позволить, находясь на позиции свободного гонщика впереди упряжек, я не мог отогреть руки, да и туловище мое тоже до дрожи в голосе просило о помощи! Постепенно к полудню солнце набрало бульшую силу, отодвинув все мои страдания на второй план. В немалой степени этому способствовало еще и то обстоятельство, что впервые с момента старта наше «белое движение» обрело какую-то вполне осязаемую и реальную цель. Примерно в 12 часов пополудни прямо по курсу на линии горизонта возникли очертания какой-то сказочной башни. Это было настолько необычно, что заставило встрепенуться и наших собак. Подобные чувства, наверное, испытывает и утомленный однообразием пустыни путник, внезапно заметивший на горизонте оазис. Но при всем уважении к толкованию слова оазис, как участок с древесной растительностью в пустыне или полупустыне, даваемого Большой Советской энциклопедией, я позволю себе определить его как нечто «небольшое и исключительное на фоне большого и однообразного». Возможно, что какой-нибудь из путешественников однажды воскликнул, увидев на безжизненном доселе горизонте некий отличительный штрих: «O! Ah! This… is something we were looking for!»[29] Понятно, что последовавшие за первыми отрывистыми восклицаниями слова объяснений не вошли, да и не могли войти в окончательную формулировку для обозначения замеченного феномена, но вот первые, наиболее естественные, а стало быть, и объективные высказывания и образовали столь популярный ныне для всех путешествующих термин «Oah-This» – по-нашему «оазис». Так или иначе, но действительно на нашем «безжизненном», цитируя самого себя, горизонте появилась эта самая сказочная башня, по мере нашего приближения к ней постепенно трансформировавшаяся в белый лежащий на горизонте шар совершенно правильной формы. Казалось, что до этого шара, напоминавшего то ли основание снеговика, то ли аккуратно слепленный чьей-то невидимой рукою снежок, рукой подать, но это только казалось. Обеденное воссоединение с нами упряжки Уилла имело по крайней мере для меня два положительных следствия: во-первых, я наконец-то надел вниз свитер и сменил перчатки, а во-вторых – Уилл дал некоторые пояснения происходящему. На мой возглас, сопровождавшийся для убедительности взмахом лыжной палки в направлении снежного шара: «Что это такое?» – Уилл, заметно вдохновляясь от осознания собственного превосходства во владении этим вопросом над всеми нами, включая собак, произнес совершенно то же, что и тот упоминавшийся мной гипотетический путешественник, а именно: «O! Ah! This is… something we were looking for! This is Du Line Station. I hope that we can make a phone call from overthere»[30]. Помню, что подобная прозорливость предводителя меня приятно удивила тогда. А я-то думал, что курс наш проложен не то чтобы совсем «от фонаря», но достаточно недалеко от этого осветительного прибора. Ан нет! Все было продумано таким образом, чтобы мы могли наглядно убедиться в наличии у Уилла такой несомненно важной для истинного предводителя черты, как предвидение ситуации. Рельеф местности плавно повышался к горизонту, и от этого казалось, что белый шар вот-вот скатится на нас, но, как нам довелось уже неоднократно убедиться, визуальная оценка расстояний при полном отсутствии всяких ориентиров – вещь крайне ненадежная и, более того, неблагодарная. Вот и сейчас, когда еще в 2 часа пополудни нам казалось, что до шарика рукой подать, мы добрались до него только в 5 часов, пройдя для этого в гору без малого 9 миль!
