С сегодняшнего дня Джеф использовал каждый технический перерыв для того, чтобы определить высоту солнца секстаном. Дело в том, что у нас вышел из строя второй из двух имевшихся радиомаячков системы «Аргос», и теперь в определении координат мы всецело полагались на Джефа. Последний, кстати, в отличие от всех нас, и в первую очередь от Этьенна, ничуть не переживал из-за потери спутникового канала определения координат, поскольку был уверен в том, что его способ намного надежнее и точнее! Насчет надежности еще можно было поспорить (с учетом двух безвременно почивших маячков), но вот относительно точности были большие сомнения. До той поры, пока «Аргос» оставался в строю, между Этьенном и Джефом зачастую возникали споры относительно нашего истинного местоположения. Впоследствии в Антарктике эти споры однажды переросли в прямое и принципиальное столкновение двух навигаторов, исповедовавших различные подходы к решению основной навигационной задачи. В конце концов победу, естественно, одержал Этьенн, использовавший самые передовые по тому времени средства определения местоположения. Здесь же, в Гренландии, поле боя оставалось за Джефом, секстан которого цепко хватал солнце, а привязанное к его нартам мерное колесо отсчитывало пройденные мили. Несмотря на то что мы ежедневно теряли до 3–4 миль из-за отстающих упряжек, мы продолжали проходить 28–30 миль в день, однако наше положение по широте изменялось медленнее, чем прежде, поскольку мы сменили курс с северного на северо-западный. Предводитель, помучавшись с парусом первую половину дня и не почувствовав заметной разницы, спустил его, однако мачту оставил и теперь плыл в отдалении, как одинокий корсар. Во время обеденного перерыва он неожиданно спросил меня, работает ли Наталья и все ли получают зарплату. Сейчас, спустя 12 лет после Гренландской экспедиции, я бы ответил на оба поставленных вопроса отрицательно… Тогда же я уверенно и не без гордости за наших регулярно получающих зарплату соотечественников дважды ответил утвердительно, вызвав одобрительную реакцию предводителя.
Чувствовалось, что весь наш народ живет предвкушением предстоящего завершения экспедиции. Даже обычно скупой на эмоции Уилл сегодня воскликнул: «Господа! До Гумбольдта осталось идти десять с половиной дней!» Собачьего корма у нас оставалось на 14 дней, и мы должны были прийти к финишу до истечения этого срока. Все собаки, за редким исключением, поисхудали, кожа на лапах поизносилась, а Годзилла разлизал себе в районе левой лопатки огромную кровоточащую язву, на которую страшно было смотреть. Но все они без исключения держались чрезвычайно мужественно и тянули нарты в меру своих сил. К счастью, с каждым днем груза становилось все меньше и меньше.
Погода в течение дня: температура минус 17 – минус 10 градусов, безветрие, ясно.
Сегодня исполнилось ровно два месяца, как я покинул дом, своих родных и близких. Никаких известий я от них не получал (не считая короткой записки от Костика), и мне оставалось только надеяться на то, что дома все хорошо и что они все-таки получили мои письма, несмотря на все усилия советских земляник и зорких внутрь смотрящих довести международную переписку с нашей страной до состояния некоего тайного и неподдающегося прогнозированию, а также объяснению процесса. Эта надежда давала мне силы с оптимизмом смотреть по крайней мере в наше ближайшее будущее. В реальной жизни время, как известно, течет в одном направлении. Все мы вместе и порознь плывем в его непрерывном потоке, то опережая его в своих мыслях и желаниях, то отставая и даже тормозя его некоторыми своими деяниями. Наверное, поэтому, когда пытаешься обратить время вспять, вспоминая сказанное, случившееся или сделанное, все эти воспоминания наслаиваются друг на друга, поднимаясь на поверхность из глубин памяти, подобно частицам воды в потоке, неожиданно встретившем препятствие, тогда и кажется, что все это произошло или было сказано совсем недавно. Как будто всего несколько дней, а не долгих два месяца назад мы стояли с Наташей, обнявшись, на перроне Московского вокзала в Ленинграде, и я чувствовал на своей щеке теплые капли ее слез… Как будто вчера мы стартовали из далекого Нарссарссуака… Но стоило только взглянуть на подтянутые бока наших собак, их потертую в некоторых местах до крови шерсть, на наши обмороженно-обожженные физиономии и горящие неугасимым голодным огнем глаза, как становилось ясно, что все это – и прощальные слезы, и начало экспедиции – уже было, и воспоминания о них оттеснялись на второй план, уступая место устремленным вперед надеждам и мечтаниям о скором завершении экспедиции и долгожданной встрече с домом.
