Вдохновленный близостью заветной цели, предводитель решил после обеда возглавить гонку. С криками «Разойдись! Задавлю!» Уилл направил своих собак вдоль нашего застывшего в почетном карауле строя в ту сторону, откуда прилетели чайки. Справедливости ради надо сказать, что его собаки бежали довольно резво, но ровно до того места, «где кончался асфальт». Как только они поравнялись с упряжкой Джефа, а перед ними во всю необъятную ширь горизонта открылось бескрайнее и нетронутое поле деятельности, их энтузиазм пропал, и собаки остановились. Все старания, посулы и угрозы, перемежающиеся с показательными наказаниями отдельных наиболее доступных карающей длани Уилла лохматых забастовщиков, не имели успеха. Начинающая подмерзать и потому чрезвычайно компетентная комиссия, куда кроме специалистов по собачьим упряжкам Джефа и Кейзо вошли пристяжные заседатели в моем и бернаровском лицах (Этьенн, как лицо, косвенно заинтересованное в продвижении упряжки Уилла, а потому, по определению, необъективное, в состав нашей комиссии включен не был), признала упряжку Уилла пока еще не способной возглавить гонку и предложила ей переместиться на обычное место. Естественно, нам, и особенно Джефу, было совсем непросто принимать такое решение, поскольку оно обрекало уже начинавшую уставать упряжку Джефа на вечное лидерство. Продолжили в прежнем порядке. Я старался не ускоряться, что было, как ни странно, намного легче, однако к концу дня интервал между мной и собаками увеличился. Моя модернизация ботинок «Salomon» пошла им (точнее, моему большому пальцу) явно на пользу: уже второй день он молчит и не жалуется на безжалостную эксплуатацию, к тому же по вечерам я его усиленно тру «Троксевазином» – специальной рекомендованной мне мазью, что пока помогает. Вечером в лагере, когда мы с Бернаром ставили палатку, к нам подошел Этьенн, и я сразу заволновался, «заслышав французскую речь». Как всегда эмоционально, Этьенн рассказывал Бернару об очередном провале их с Уиллом воспитательных методов в работе с непокорными собаками (из всего выплеснутого им водопада непонятных французских фраз до моего сознания долетали лишь отдельные брызги более или менее понятных слов, таких как «Уилль» – предводитель или «шайенс» – собаки). Как я мог предположить, познакомившись в этой экспедиции с обоими нашими руководителями, Уилл, скорее, был сторонником метода кнута, тогда как сентиментальный и романтический Этьенн предпочитал метод пряника, или, говоря его языком, метод круассана, который, если судить по конечным результатам, был ничуть не слаще пряника. Отведя душу на родном языке, Этьенн обернулся в мою сторону: «Виктор, знаешь, я действительно от всего этого изрядно устал, – он развел руками, имея в виду однообразие окружающего нас ландшафта, и продолжил удрученно: – А кроме того, у нас проблема с этими ленивыми собаками. Как мы отправимся с ними больше, чем на полгода, в Антарктику, если они уже устали после полутора месяцев здесь, в Гренландии?!» (Справедливости ради я должен заметить, что подобный вопрос уже приходил мне в голову раньше, когда мы впервые столкнулись с нежеланием или неспособностью собак выдерживать необходимый темп движения в течение всего дня, но я тогда, как, впрочем, и сейчас, не знал на него ответа.) Не услышав от меня ничего вразумительного, Этьенн, тем не менее, продолжил пытать меня, мысленно уже находившегося внутри уютной палатки, рядом с примусом, источавшим живительное тепло и неземные ароматы французской кухни: «Виктор, как ты заставляешь голову работать, когда идешь на лыжах каждый день по десять часов?» Видя, что я не совсем уловил смысл вопроса, он упростил задачу: «Виктор, о чем ты думаешь целый день?» «О еде», – не раздумывая, ответил я. И это было сущей правдой. Чувство постоянного голода (если исключить другие, менее значимые и не носящие навязчивого характера, чувства, такие как холод и одиночество) во время всего перехода было, пожалуй, доминирующим. Услышав такой искренний ответ, Этьенн явно повеселел, причем, думаю, вследствие полного совпадения наших мыслей.
