Погода в течение дня: температура минус 6 – минус 14 градусов, ветер юго-восточный 2–3 метра в секунду, ясно, утром туман, видимость хорошая.
Совсем, как у Высоцкого: «Пал туман, и оказались в гиблом месте мы!» – и далее уже от меня:
Это было своего рода вольное переложение любимого изречения Этьенна, которое он любил повторять, когда нам было не слишком уютно в непогоду или когда что-нибудь не ладилось. Обычно он сокрушенно вздыхал, разводил руками и говорил, ни к кому особо не обращаясь: «Никто нас не любит». Делал ли он притом какое-нибудь исключение из собирательного «никто», оставалось загадкой, но кое-кого мы знали наверняка и всецело разделяли эту – пусть не особо жизнеутверждающую, но достаточно реальную – оценку окружающей действительности. В первую очередь он имел в виду непрекращающийся ветер, рыхлый и глубокий снег, подъемы, заструги и прочие многочисленные и, к сожалению, верные спутники нашей гренландской жизни. Скорее всего, он, конечно, делал исключения из этого, по форме белого, а по сути самого что ни на есть черного, списка – иначе для чего ему было так стремиться в Париж!
Мы продолжали наше неуклонное движение к финишу. Правда, оно было неуклонным в том смысле, что мы по мере всех своих возможностей старались от него не уклоняться, но в то же время чувствовали, особенно сегодня, что оно достаточно уклонное. При этом, хотя каждый следующий ледяной гребень был ниже предыдущего, а средняя высота поверхности пусть медленно, но уменьшалась, у меня было такое ощущение, что мы идем в гору! Скорее всего, виной тому был рыхлый и вязкий снег, полностью скрывавший микрорельеф поверхности, в результате чего было практически невозможно отыскать достаточное для уверенной навигации число характерных ориентиров и наша трасса носила несколько зигзагообразный характер. Бернар, пользуясь хорошей погодой, весь день снимал портативной камерой нас в самой что ни на есть боевой раскраске и на марше для последующего вкрапления полученных сюжетов в бессмертное творение Лорана. Конечно, наш талантливый режиссер был вполне способен создать полномасштабную картину и на основе того относительно небольшого объема материала, который был отснят в течение первых двух недель. Но в постоянной борьбе двух стилей в кинотворчестве нашего Феллини: основанной на фактах строгой документалистики и ограниченного только размерами экрана и длиной кинопленки полета его творческой фантазии, – победу одержал первый. Я вспомнил, как Лоран, вручив Бернару на прощание кинокамеру, долго объяснял, какие именно сюжеты из нашей последующей жизни ему как режиссеру были бы интересны. С присущей ему обстоятельностью Бернар приступил к исполнению грандиозных феллиниевских планов после почти что полуторамесячных размышлений. Как ни странно, но судя по тому вниманию, какое Бернар и его камера нам уделяли, не последнее место в творческих замыслах режиссера занимали и сами участники экспедиции. Кроме нас в поле зрения его камеры порой попадали собаки. Правда, в связи с некоторым дефицитом пленки не все они были удостоены такой чести, а только наиболее выдающиеся и, поскольку это не всегда совпадало, наиболее фотогеничные. В число последних, к примеру, попал Баффи, хотя по основным, то есть рабочим, показателям он был значительно хуже оставшегося за кадром Джуниора. Правда, Джуниора подвело почти абсолютное внешнее сходство с его родным братом Пандой, которого в конечном итоге и предпочел Бернар. Вполне естественно в фильме снимались братья Чубаки и Годзилла, ветеран и трудяга Честер, а также несгибаемый боец Тим. Поскольку предполагалось, что кино будет звуковым, Бернар попросил каждого из нас приготовить несколько слов на извечную тему о смысле жизни и наших планах на будущее. Я обдумывал свою предстоящую речь весь сегодняшний день, пока шел на лыжах, и у меня получилось довольно короткое сообщение на тему, что смысл жизни как раз и заключается в планах на будущее! Мне кажется, я вполне удовлетворил нашего режиссера таким кратким и в то же время необычайно глубокомысленным ответом.
