Когда я выполз из палатки в 6 утра, то сразу, как старик из «Сказки о золотой рыбке», заметил, что «неспокойно синее море». Вместо вчерашнего безмятежного синего неба, солнца и практически полного отсутствия ветра я увидел летящие снежинки, низкие облака и почувствовал ветер. Правда, он сменил направление с юго-восточного на южный, но теплее от этого не стал. Очевидно, ответственному за погоду представителю Бога в этом забытом им самим районе надоело в конце концов смотреть на то, как мы беспечно транжирим на бесконечные ожидания отпущенное нам драгоценное время хорошей погоды, и он решил в чисто воспитательных целях напомнить нам о нашем тяжелом прошлом. К счастью для нас и наших собак, все это на поверку оказалось не более чем первым предупреждением, поскольку уже в 8 часов, то есть перед нашим выходом, снова показалось чистое небо и появилось солнце. Окружающий белесовато-серый мир преобразился на глазах: вспыхнули разноцветными огоньками кристаллики снега, появились тени, правда, ветер не ослабевал, но особо не мешал, так как дул практически в спину. По такой погоде и путешествовать – одно удовольствие. Даже Уилл отставал сегодня очень и очень незначительно, и я впервые за последние дни увидел на его лице подобие улыбки. Он вновь перестроил ряды своих собак, привязав шесть из них непосредственно к нартам, трех поставил на обычную позицию коренных собак, а вперед – одинокого бродягу Сэма. К полудню южный ветер немного подвернул к западу и усилился. Несмотря на относительно высокую температуру, было зябко, и мне пришлось снова надевать снятую было в беговом порыве штормовку. По всей видимости, на высоте ветер был значительно сильнее: невесть откуда взявшиеся облака проносились над нашими головами бесшумно и так стремительно, что не успевали проскакивать за линию горизонта, и сгрудились, клубясь и наползая друг на друга. Непосредственно под ними, вдали на белом склоне ледника, были отчетливо заметны какие-то темные нерегулярно расположенные полосы. Мы с Джефом, находясь ближе всех к этим непонятным объектам, долго гадали, что бы это могло быть. Горы? Вроде, здесь их не должно было быть видно, если судить по картам и считать, что мы находимся именно там, где думаем. Трещины? Возможно, хотя расположение этих темных полос вдоль склона ледника свидетельствовало не в пользу этого предположения. Оказалось, что это не что иное, как тени от облаков! На большом расстоянии они выглядели неподвижными, и я некоторое время даже принимал их за ориентиры! Можно было себе представить, куда бы мы попали в конце дня, если бы вовремя не распознали коварную игру света и тени! Кстати, об ориентировании. Я заметил, что при отсутствии солнца и достойных ориентиров (к недостойным я относил все подвижные ориентиры, например тень от облаков) постоянно уклоняюсь вправо от генерального курса. Впоследствии в Антарктиде эта моя особенность привела к одному из крупнейших географических открытий того времени: на месте обозначенных на всех картах нунатаков Оландер мы обнаружили обозначенные на тех же картах как расположенные намного восточнее (левее) нунатаки Хай-Скай! Это выдающееся навигационно-геграфическое достижение стало логическим завершением длинной цепи моих (казавшихся мне успешными) попыток удержаться на прямой генерального курса в условиях отсутствия ориентиров и плохой видимости. Рассмотренный на общем собрании участников экспедиции мой преступный правый уклон был подвергнут жесткой неконструктивной критике и поверхностному анализу. Всех почему-то особенно возмущал тот факт, что я, как представитель коммунистической страны, то есть будучи левым по определению, уводил их всех – и без того всегда правых – вправо! Мне представляется, что эта моя особенность была обусловлена не политическими, а анатомическими причинами. Дело в том, что еще в отрочестве, когда я много и интенсивно занимался легкой атлетикой, я всегда использовал в качестве толчковой левую ногу. Это, несомненно, и дало о себе знать сейчас, в старости, когда скользя на лыжах я по привычке сильнее отталкивался левой ногой, отчего и уходил регулярно вправо.
