Увы, но в нашей ситуации ни то, ни другое было невыполнимо. Среди нас наибольшим авторитетом у этой упряжки пользовался предводитель, однако он в силу неизвестных причин ничуть не заботился о его постоянном, буквально ежедневном укреплении. Он очень редко поощрял собак добрым словом или похлопыванием по усталым бокам, ограничиваясь, да и то в зависимости от настроения, небольшими подачками в виде куска масла или сыра, причем не всем, а только своим любимчикам. Крайне редко во время перехода можно было услышать от Уилла характерные для остальных погонщиков покрикивания, улюлюканье и прочие выраженные в звуковой форме проявления его заинтересованности в результатах совместного с его упряжкой нелегкого труда. Иными словами, его собаки не чувствовали его постоянного присутствия с ними даже тогда, когда они особенно нуждались в его поддержке, преодолевая затяжной подъем или проваливаясь по грудь в рыхлый, вязкий снег. Они не понимали, для чего им надо стараться, не отставать от остальных, если на то нет направляющей воли их погонщика и их бога. В конце трудного дня они рассчитывали на какие-то знаки внимания, любили, когда им массировали натруженную грудь, снимали опостылевшие постромки или просто, доверительно наклонившись к их заиндевелым мордам, говорили простые и понятные слова типа «Хороший мальчик, Панда! Отлично поработал сегодня!» В случае же с собаками Уилла этого или не делалось вообще, или делалось бессистемно и нерегулярно, причем постоянно разными людьми. Голос предводителя собаки слышали в течение дня только тогда, когда он их ругал, но это все же был ЕГО голос. Хорошие слова в конце дня говорил им я, кормил и укладывал спать тоже я, но опыт моего общения с ними насчитывал чуть более месяца (на ранчо Уилла я работал с упряжкой Джефа), поэтому, естественно, я еще не пользовался у них достаточным авторитетом. Вполне возможно, что они относились ко мне как к очередному временно приставленному к ним лицу, с которым не имело смысла устанавливать доверительные отношения. То же самое, причем, пожалуй, еще в большей степени относилось к Этьенну, который, хотя все время и находился рядом с этими собаками, для них ничем не отличался от остальных окружавших их людей. Иначе говоря, у нас возникли проблемы чисто психологического свойства, а в условиях работы и жизни на пределе человеческих (да и собачьих) возможностей от решения этих проблем зависел успех всего нашего предприятия. Экономическая часть их требований не могла быть удовлетворена, поскольку запасы корма были строго ограничены, поэтому оставалось одно – принуждение собак к выполнению их служебных обязанностей. Для выполнения этой непростой задачи нами единогласно был выбран Бернар в силу его могучей комплекции. Он буквально привязал к себе поводок Сэма и потащил его за собой. По-видимому, это уже было слишком! Такого унижения не могла вынести ни одна уважающая себя ездовая собака, и поэтому, забыв на время и о забастовке, и о вызвавших ее причинах, собаки поднялись с места, и движение было восстановлено.
В это же самое время упряжка Джефа продолжала демонстрировать завидную выносливость и шла, не снижая темпа. Более того, примерно 16 часов Честер, как будто вспомнив, что у него дома в Миннесоте остался включенный утюг, внезапно резко взвинтил темп. Упряжка понеслась как угорелая, и Джеф едва успел ухватиться за стойки нарт, чтобы не отстать. Хорошо, что я вовремя заметил неожиданный спурт Честера и тоже включил пятую и последнюю передачу. Запала у Честера хватило минут на пятнадцать непрерывного бега, после чего он так же внезапно притормозил и перешел на обычную неторопливую иноходь. Этого короткого, но мощного рывка вполне хватило, чтобы оставить далеко позади остальные упряжки, и поэтому нам с Джефом вновь, уже в который раз, пришлось немного померзнуть в ожидании остальных. Итог дня – 23,8 мили, что все еще меньше минимально необходимой дневной дистанции.
