После остановки я первым делом распряг собак Уилла и развел их по местам временной дислокации. Отсюда мне было видно, как Бернар неторопливо развязывал наши нарты и вытаскивал палатку, укладывая ее на снег рядом с собой. Ветер, к счастью, поутих, и можно было все делать не торопясь и без особой страховки, тем не менее я поспешил на помощь своему напарнику по палатке. Поставив палатку, я вернулся к своим собакам, которые уже были вне себя от волнения в ожидании корма. Становилось немного жутковато, когда я смотрел на этот живой строй лающих, хрипящих, дерущихся и скулящих собак, на их огромные белые клыки, высунутые чуть ли не до отказа языки, с которых капала тягучая голодная слюна… Надо было срочно их кормить, но я не мог – пришлось ждать, пока Кейзо разведет своих собак по местам, а он, как назло, что-то закопался со своей палаткой. Возбуждение уилловских собак передалось собакам Кейзо, их напряжение достигло предела, и они, как бегуны, не дождавшиеся стартового выстрела, сорвались с места вместе со своими уже ничего не весившими после разгрузки нартами. Расстояние в несколько десятков метров, разделявшее наши упряжки, было покрыто в считанные секунды, и вот уже четыре самые крупные собаки – Хоби, Монти, Бьелан и Егер – начали рвать на части последний из оставшихся ящиков с едой. Начался форменный дурдом – мои крики и ругань перемежались японскими проклятиями, в ход пошли кулаки, удары плоской частью лопаты и буквально всем, что попадалось под руку. Когда разнимаешь таких возбужденных собак, действеннее всего резкий и громкий шум. Бить их было совершенно бесполезно, так как в таком состоянии они не слишком чувствительны к боли. Поэтому с истошными криками мы вдвоем оттащили собак от ящиков с продовольствием. Я помог Кейзо привязать его собак, затем мы их одновременно накормили, и я заготовил корм впрок. Ящики с кормом и нашим провиантом я впервые за все время путешествия убрал в палатку Уилла на случай, если какая нибудь из собак сумеет ночью освободиться, как это сделал накануне Джимми.
О пройденном сегодня расстоянии оставалось только гадать, поскольку в довершение к сломанным «Аргосам» у нас сломалось мерное колесо Джефа, но, по всем оценкам, из-за частых остановок – никак не более 25 миль. Корма оставалось на четыре ходовых дня, а до расчетной точки было около 150–160 километров.
Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 15 градусов, ветер юго-юго-западный 2–4 метра в секунду, ясно, безоблачно, видимость хорошая.
Эти вариации на тему произведений нашего великого поэта стали лейтмотивом всего сегодняшнего дня. Уже само его начало обнадеживало – морозец, солнце и легкий южный ветерок. Рыхлого и мягкого снега, сводившего на нет все достоинства профессионального лыжного снаряжения, как-то сохранившегося даже на моих неопытных ногах, не было и в помине. Твердая, белая, отполированная снежная поверхность была как раз тем идеальным местом, где вышеназванные достоинства могли бы проявиться в полной мере, если бы не злополучные неопытные ноги…
По меньшей мере раз пять я расписывался в полном бессилии в управлении своими разъезжающимися и непослушными лыжами.
