Лето есть лето, даже здесь, в этих краях, где, как правило, некому по-настоящему им насладиться. На календаре понедельник и к тому же 13-е число – было над чем подумать, строя прогнозы на сегодняшний день. Но светлые и благородные силы природы восторжествовали вопреки всем мрачным приметам, и весь сегодняшний день нам светило солнце, а путь устилал плотный, утрамбованный ветром снежный ковер. Первая половина дня была точной копией вчерашней. Те же двое (не считая собак) выдвинутых вперед нападающих в лице Джефа и меня самого, на средней линии трое (не считая собак) – французский дуэт и Кейзо – и, наконец, в глухой защите всего один (но зато какой!) человек – предводитель со своими своенравными собаками. Поскольку Джеф следовал за мной по пятам, я оставил на его нартах свою штормовку, так как мог рассчитывать на то, что в случае необходимости, каковая неизбежно наступала во время технических перерывов, могу ею без труда воспользоваться. Честер с товарищами явно вошли во вкус этих своеобразных гонок с преследованием. Я представлял для них весьма удобную добычу, которую, если и нельзя было съесть (на что я очень рассчитывал), то во всяком случае можно было получить за ее поимку приличное вознаграждение в виде 10—15-минутного отдыха на снегу, как раз достаточного, чтобы охладить разгоряченные погоней бока. Самым прискорбным было то, что Джеф, мой товарищ по команде, человек, с которым мы провели в одной палатке около полумесяца, вместо того чтобы сдерживать наступательный порыв своих подопечных, напротив, всячески его поощрял, а иногда даже и провоцировал. Погода и идеальная для скольжения поверхность в течение всего дня располагали к умеренно-быстрому и сбалансированному темпу движения. Баланс заключался в том, чтобы идти таким темпом, который, с одной стороны, позволял бы максимально использовать благоприятные условия сегодняшнего дня, а с другой – не создавал бы условий для сильного отрыва лидирующей упряжки. То, что у нас, не без помощи Джефа, получалось в итоге, было похоже на чередование ускорений и остановок. Стоило рельефу поверхности немного обозначить уклон, как чуткий Честер моментально увеличивал темп, и вот тут-то чуткий товарищ и опытный каюр Джеф вполне мог бы вмешаться, хотя бы слегка попридержать собак, поскольку при всем своем желании я не мог ускориться адекватно Честеру (несмотря на примерно одинаковый возраст, ног у него все-таки было вдвое больше). Что делал Джеф вместо этого?! Почувствовав по легкому толчку стоек нарт, что они пошли быстрее, Джеф с криками «Оп! Оп! Оп!» садился на нарты верхом и, продолжая дико улюлюкать, буквально доводил собак до экстаза, и те неслись как угорелые. Если дистанция в момент рывка была не менее 50 метров, то у меня еще были призрачные шансы какое-то время ее сохранять, если же менее 50 метров, то пиши пропало – Честер доставал меня, при этом надо было видеть, каким удовольствием светилась его седая изрезанная шрамами физиономия. Джеф с видом победителя крупных международных гонок сползал с нарт и останавливал собак, давая им (не мне!) отдохнуть от трудов праведных. Я же, буквально не переводя дыхания, продолжал стремительный, но никому не нужный бег, в заданном солнцем направлении. Отпустив меня на положенную дистанцию, Джеф вновь пришпоривал своих «коней», и картина повторялась. Слава Богу, что отставание Уилла и Кейзо не позволило Джефу загнать меня окончательно, так как я все-таки успевал немного восстанавливаться во время ожидания их упряжек. Несмотря на то что иногда нам попадались пологие заснеженные подъемы, барометр неуклонно показывал повышение давления, что означало плавное понижение рельефа: мы приближались к верховьям ледника Гумбольдта. В течение двух последующих дней, 14–15 июня, мы планировали немного спуститься по центральной части ледника поближе к побережью, а 16 июня, ровно через два месяца после старта, ожидали самолет.
После перерыва ветер стих, и июньское солнце стало ощущаться сильнее. Бернар обмотал лицо светлым платком, чтобы уберечься от солнечных ожогов, и стал похож на бедуина, бредущего по белым пескам. Обветренная и частично обмороженная кожа моего лица, насколько я мог разглядеть в маленькое зеркальце компаса, по-разному реагировала на ультрафиолет, а потому была разноцветной с преобладанием красно-бурых тонов. Подводили только щеки, никак не желавшие обрастать более или менее постоянной кожей, временная же шелушилась и отслаивалась, обнажая участки розовой, молодой и совершенно неопытной в борьбе с такими монстрами Арктики, как ветер, мороз и солнце, плоти. Понятно, что и эта кожица быстро достигала кондиции ее бесславно унесенной ветром предшественницы, причем процесс этот был, похоже, неконтролируемым. Во всяком случае, я понял, что вернуть щекам приличный вид мне удастся не раньше, чем я вернусь домой в умеренные широты.
