Я сразу мысленно окрестил французскую киногруппу тремя мушкетерами, хотя внешне, пожалуй, только один из них, звукооператор Бернар Прюдом, каким-то образом ассоциировался с героями романа Дюма. Правда, он походил сразу на двоих из них: гигантским ростом и внушительными объемами – на Портоса, а щегольские тонкие усики и характерная изящная бородка клинышком придавала ему сходство с Арамисом. Что касается главного оператора и одновременно режиссера Лорана Шевалье, то его внешность никоим образом, по моему мнению, не отражала той напряженной и постоянной борьбы, происходящей в душе большинства режиссеров-кинодокументалистов, борьбы в поисках неуловимого компромисса между желанием внести элемент новизны и творчества в каждый кадр и необходимостью не отрываться от действительности. И суета, и резкость в движениях, и даже совершенно необходимое в отдельные, наиболее ответственные моменты съемки повышение голоса были, казалось, совершенно чужды этому обаятельному человеку. Он был совершенно, во всяком случае внешне, спокоен и, казалось, не замечал внушительного веса кинокамеры, приросшей к его правому плечу. Несмотря на заметно тронутые сединой густые темно-русые волосы, он выглядел намного моложе своих лет. Когда он ненадолго отрывался от окуляра своей камеры, первое, что привлекало внимание в его незаурядной внешности, были его глаза: большие, карие, слегка выпуклые – глаза всевидящего и веселого человека. Третий участник киногруппы Дамиан Морисот был совсем юным. Я подумал, что это студент, проходящий практику, и, как выяснилось, ненамного ошибся – во всяком случае, в отличие от своих коллег, он еще помнил кое-что из тех иностранных языков, которым их учили в школе, в частности из русского. Сказанное им невпопад «спасиба» и моя реакция на это моментально, ко всеобщему удовольствию, выдвинули его на особые позиции связного между мной и всей киногруппой. Мы перешли к следующим медицинским процедурам уже вполне сложившимся, понимающим друг друга с полутора слов (именно таков поначалу был словарный запас русского языка у Дамиана) коллективом.
Следующий этап медицинских исследований заставил нашего режиссера немного отступить от принципов документалистики, поскольку то, что он снимал – определение функциональных особенностей русского организма в условиях возрастающих физических нагрузок на голодный желудок, – на самом деле не происходило. То есть внешне все было как будто и взаправду: и бегущая в горку с регулируемым наклоном дорожка, и я на ней, облепленный со всех сторон многочисленными датчиками, и в маске летчика-испытателя с зажатым носом (в чем не было никакой необходимости – он и так не дышал) с подключенными к ней с двух сторон трубками для анализа вдыхаемого и выдыхаемого (если осталось) воздуха, – все это было, за исключением пустяка: все эти датчики и трубки не были ровным счетом к чему-то подсоединены! Умение Лорана подать этот сюжет как документальный определялось тем, насколько ловко его камера обойдет вниманием безжизненные экраны мониторов, предназначенных отражать те самые функциональные особенности русского организма. Когда он, закончив снимать, поднял вверх большой палец, я понял, что задача решена. Жаль, но ни я сам, ни потенциальные зрители будущего фильма так никогда и не узнают, на что же все-таки способен наш русский организм в условиях непрекращающихся нагрузки и голода.
