Зато следующий этап был, как мне кажется, вполне реалистичным, даже чересчур (возможно, мои экзаменаторы пытались как-то сгладить неловкость за проваленный эксперимент на беговой дорожке). Даже сейчас при одном только воспоминании об этом у меня от ужаса немеют пальцы рук. Эксперимент, проводимый надо мной, как я узнал позже, назывался «проверка адаптации русского организма к холоду». Наверное, знай я о нем раньше, все могло повернуться по-иному и я, возможно, смог бы убедить моих экзаменаторов не терять время понапрасну, ибо был уверен, что их кратковременный эксперимент ничего нового науке не даст. Действительно, если вдуматься, что мог изменить один несчастный, пусть даже в определенном смысле и удачный, опыт в традиционном, проверенном веками и самой жизнью всеобщем представлении о прекрасной адаптации именно – и особенно – русского организма к холоду и водке?! Но как говорится: «Учи английский смолоду!» А пока меня усадили на мягкое кресло и привязали к самым кончикам всех пяти пальцев кистей обеих рук датчики температуры, что было не больно, а скорее, приятно. Затем ко мне придвинули небольшой столик со стоящей на нем ванночкой покрытой салфеткой. Когда один из ассистентов едва уловимым движением, как фокусник, сдернул салфетку, я увидел, что ванночка наполнена водой с талым снегом. Не надо было никаких градусников, чтобы понять, что температура этой ужасной смеси, куда, как я догадался, мне предстояло погрузить свои ничего не подозревающие и пока еще вполне розовые пальцы, ровно ноль градусов. То, что это будет не очень приятно, я заподозрил сразу, но разве мог я подумать, что мне предстоит продержать пальцы в снегу целых 45 минут?! Пальцы мои потеряли всякую чувствительность уже через несколько минут этой ужасной процедуры, но никакого сострадания на лице человека, сидящего по соседству со мной и наблюдающего за показаниями прикрепленных к моим пальцам термисторов, я не обнаружил. Более того, тот самый ассистент, который стоял у истоков этой процедуры, с деланно равнодушной миной на лице добавил еще целый совок снега в начинающую, кажется, уже нагреваться от моего внутреннего крика воду. Чтобы не видеть всего этого, я закрыл глаза и положил голову на вытянутые вперед, укорачивающиеся на глазах руки.
Нечего и говорить о том, как нравился драматизм этого сюжета Лорану. «Попался русский организм», – казалось, злорадствовала его камера, уткнувшись своим глазом буквально в ванночку со снегом. Даже насморк мой, похоже, захлебнулся от ужаса, и я впервые за последние несколько дней смог дышать через нос. И вот в это самое время я почувствовал, что тепло физически осязаемыми пульсирующими толчками медленно возвращается в мои бесчувственные пальцы. Этот процесс, очевидно, отразился и на приборах, потому что наблюдавший за ними человек, взглянув на часы, записал что-то в лежащей перед ним тетради. Блаженство было недолгим, и вскоре вторая волна эмиграции тепла покинула пределы моего организма. Как мне объяснили позже, суть эксперимента и состояла в определении периода этой тепловой релаксации организма. Вердикт был близок к ожидаемому: «Русский организм весьма чувствителен к холоду, но при необходимости достаточно быстро адаптируется к нему!»
Единственным светлым пятном этого запомнившегося утра был, конечно же, завтрак, к которому меня наконец-то допустили. Судя по довольной улыбке Константина, не обошлось без его усиленного лоббирования моих (и заодно – после неудачного завтрака в отеле – и своих) интересов в этом вопросе. О, что это был за завтрак! То, как и чем был сервирован стол в небольшом овальном кабинете, мне приходилось до этого видеть лишь в рекламных проспектах. Здесь были и упакованные в красочные стаканчики всевозможные йогурты, бананы, клубника, ананасы, кексы, сыры и кофе! Я старался попробовать все, и мне это, кажется, удалось, несмотря на ограниченность во времени этой приятной процедуры. В приподнятом настроении я проследовал к терапевту, который зафиксировал мое давление на необходимом уровне. Последовавшие затем прощупывания пальцами хирурга, не пощадившие ни живота моего, ни моего мужского достоинства, не выявили ни завалящейся и, тем паче, вывалившейся грыжи, ни затаившегося в пещерах геморроя, и я был признан годным для совершения предстоящего лыжного перехода.
