На следующий день вечером под проливным дождем я покинул Хоумстед и через два дня улетел домой из Нью-Йорка. До начала гренландской экспедиции оставалось менее двух недель.
Первое, что мне пришло на ум, когда апрельским вечером в международном аэропорту Миннеаполиса я увидел Этьенна, согнувшегося под тяжестью разноцветной вязанки лыж, было классическое, адресованное уверенно шагавшему рядом Константину: «Ах Ваня, Ваня, мы нужны с тобой в Париже, как в русской бане лыжи…» Очевидно, что не только мы, но и собственно Этьенн был не особенно нужен в этом самом загадочном Париже со своим необычным для этого времени года грузом, а иначе чем же тогда можно было бы объяснить его присутствие здесь, в Миннеаполисе, за много тысяч километров от дома. Наша встреча на этот раз никоим образом не напоминала ту почти детективную историю встречи в Шереметьево полугодичной давности. Мы встретились как старые знакомые, что дало полное основание Этьенну незамедлительно переложить на наши плечи добрую половину тяжелых двухметровых лыж. Он проделал эту операцию со свойственной ему непосредственностью, несмотря на то что и мы сами были порядочно загружены: кроме громоздких сумок с одеждой я тащил еще и ящик с метеорологическим оборудованием – наибольшую ценность представляли три больших ртутных термометра, которые я взял с собой из института, чтобы проводить в экспедиции измерения температуры. Именно три – не больше и не меньше – по мнению моих более опытных коллег из отдела метеорологии, мне было необходимо иметь с собой, чтобы выполнить программу измерений в течение предполагавшихся двух месяцев перехода. «Бери, бери, не ошибешься, – убеждали они, когда я, пытаясь уложить в ящик совершенно неукладный анемометр, тщетно старался пристроить рядом казавшийся мне совершенно излишним третий термометр. – Один ты разобьешь до начала экспедиции, а два оставшихся понадобятся, чтобы доказать состоятельность советской метеорологической науки даже в тяжелейших условиях перехода на собачьих упряжках». И вот сейчас я бережно нес драгоценную ношу, ни на минуту не забывая о том, что мне предстояло доказывать эту самую состоятельность метеонауки, к которой я, признаться, имел весьма слабое отношение. Однако предназначенная мне в предстоящей экспедиции роль самого ученого из всех погонщиков собак заставила меня переквалифицироваться в метеорологи в самом узком, а стало быть, и самом реальном для наших условий смысле: в измерителя температуры, скорости ветра и давления. Кроме этих, как мне представлялось, относительно несложных научных исследований, я практически добровольно, но и не без некоторого нажима со стороны сотрудников отдела гляциологии Института географии Академии наук взвалил на себя почетную, по их мнению, миссию по сбору образцов снега вдоль трассы нашего перехода для их последующего анализа на содержание изотопа кислорода номер восемнадцать. «Ты не представляешь, – говорили мне они по телефону в два голоса, – такой возможности не было и не будет: отобрать образцы снега в Гренландии, да еще и по такой протяженной трассе. Соглашайся немедленно. Это будет уникальный научный материал, который можно получить почти задаром (действительно, что там пройти 2000 километров на лыжах!)». На мое слабое: «А что я буду делать с этими образцами в Москве в конце июня?» – немедленно последовало: «Не волнуйся, мы тебя встретим!» Ну, что мне оставалось делать! И как следствие моей соглашательской позиции, в багаже, который я привез с собой, была 2,5-метровая труба из нержавеющей стали диаметром около 4 сантиметров, с помощью которой я собирался проникнуть в тайны снежного покрова Гренландии.
