23 марта накануне моего отъезда погода испортилась, потеплело, пошел дождь с мокрым снегом. В этих нечеловеческих, даже не-собачьих, условиях я совершил последние на этих тренировочных сборах три ходки с собаками. Глядя на их мокрые спины и прижатые против обыкновения хвосты, я чувствовал вполне понятную перед предстоящим расставанием грусть. Я успел привыкнуть к ним и имел некоторые основания полагать, что пусть не все, но некоторые из них тоже испытывали похожие чувства к этому новому, говорящему с сильным акцентом, а иногда и совсем на непонятном языке, несколько суетливому погонщику. Не зря ведь Честер, повидавший на своем веку немало всякого рода начальников, уже отмечал мое приближение покачиванием хвоста и особой свойственной только ему манерой слегка отворачивать голову, как бы подставляя свой поседевший загривок для поглаживания, а Чубаки всякий раз, когда я наклонялся над ним, надевая постромки, норовил умыть меня своим длинным теплым языком, да и мощный Годзилла буквально выпрыгивал из постромок сразу же после моей неуверенной команды «O’key!». «Ничего, ребята, – говорил я себе, – мы еще встретимся и очень даже скоро». Я-то знал, что до нашей встречи в Гренландии оставалось менее месяца. Вечером приехал Уилл, его глаза горели неугасимым огнем далекого Лас-Вегаса, он был полон идей, энтузиазма и надежд, которыми не замедлил поделиться с нами на традиционном вечернем митинге, официальная часть которого была посвящена итогам поездки предводителя в мировой центр игорного бизнеса, а неофициальная – моему предстоящему отъезду. Из официальной части я вынес только то, что тем красочным и необычным нарядам производства фирмы «Marmot» не суждено сидеть на наших телах, одновременно украшая их и защищая от пронзительных ветров и холодов Гренландии. Вместо этого был обнародован список одежды производства других, не менее известных, но более покладистых фирм, согласившихся спонсировать нас в нашей первой экспедиции. Здесь были носки от «Fox River», прекрасные, толстые и, как оказалось, теплые и прочные; синтетическое нижнее белье, флисовый костюм, теплая куртка от «Dupont»; рукавицы и маклаки от почти уже родной «Steger Design»; защитные очки и шапка от какой-то не запомнившейся мне фирмы. Венчало все это великолепие огромная теплая парка с капюшоном все от того же «Dupont». Я сразу же для себя отметил то, что необходимо было привезти из Ленинграда: штормовой костюм – легкий ветрозащитный костюм из парашютного шелка, многократно проверенный мною в предыдущих экспедициях в Антарктику; маску для защиты лица – я полагал, что для этой цели могла бы подойти шерстяная маска, которую я иногда использовал на станции Восток (впоследствии выяснилось, что был неправ); комплект шерстяного белья – тогда я еще не слишком доверял всему синтетическому, особенно когда речь шла о защите от холода; унтята – меховые носки, которые я рассчитывал надевать внутрь маклаков (очередное заблуждение).
Как показал опыт Гренландии и затем Антарктиды, для наших условий лыжного перехода при отсутствии возможности просушить одежду единственным реальным вариантом является использование синтетики. Официальная часть тем временем плавно перешла в прощальный ужин. Кроме парней и девушек с ранчо, на ужине были Ларри с Алоис, Патти и Робин. Кевин превзошел сам себя, приготовив блюдо с трудным русским названием «борщ». Это был свекольник, на мой вкус несколько пресноватый, так что пришлось сгладить этот недостаток избытком сметаны. Я сочинил на память моим новым друзьям стихотворение на чистом английском языке.
Мне удалось, варьируя те немногочисленные слова, которые я знал, сложить небольшую поэму типа «Хоумстед был не так плох, когда ты падал с саней, ты никогда не забудешь свой спальный мешок и уютную кровать» и т. д. и т. п. (сокращенный перевод с моего английского версии 1988 года на мой же английский версии 1998 года). Оригинальный текст распространенного в тот вечер моего послания Хоумстеду я обнаружил недавно в своих дневниках. Привожу его здесь (если, конечно, пропустит редактор) в исходном виде только для того, чтобы показать, насколько доброжелательны и снисходительны к первому русскому, посетившему их родные места, были рукоплескавшие мне в тот вечер обитатели и гости Хоумстеда:
Вот весьма примерный перевод:
