Утро следующего дня ознаменовалось очередным митингом, который в отсутствие импульсивного Уилла проходил довольно вяло. В очередной раз обсуждалось то, что предстояло еще подготовить к гренландской экспедиции, и распределялись, а точнее, перераспределялись ответственные за каждый конкретный участок работы. Поскольку я ничего практически не понимал, меня повсюду выбирали помощником, и я, в силу своей безотказности, а также осознавая свою высокую миссию как единственного представителя советских полярников, безропотно соглашался. Поскольку я уезжал, решение вопроса о комплектовании моего обмундирования и дополнительного провианта возлагалось на бедолагу Кейзо. Я мысленно уже представил себе примерный состав своего русского дополнительного к американской овсянке меню: шоколад Кондитерской фабрики имени Крупской, сухари из ржаного хлеба и пара бутылок сибирской водки. После слегка утомившей своей бесконечностью и непонятностью утренней сессии мы с Кейзо практически наперегонки рванули к собакам. Погода была чудесной: солнце, мороз минус 15 – что еще нужно стосковавшимся за выходные погонщикам и собакам! Однако собачий энтузиазм я явно недооценил: упряжка понесла во весь опор, собаки бежали легко и играючи, причем во время этих игр Чубаки ухитрился перекусить поводок Кавиа, и тот оказался в губительном для собачьей дисциплины полусвободном полете. Как назло, нашу трассу перебежала белка, псы буквально осатанели и, движимые одним мощным порывом, перешли в аллюр. Коротконогий и слегка неуклюжий Кавиа не справился с предложенным упряжкой темпом и был подмят остальными собаками. Мне стоило огромных усилий остановить упряжку практически уже на самом спуске к озеру. Я извлек откуда-то из-под снега глотнувшего воздуха свободы перепуганного Кавиа и водрузил его на законное место. Вечером, когда мы, привязав собак, собрались в кают-компании в предвкушении ужина, Реймонд повторил подвиг старшего собрата по упряжке Чубаки и перекусил доглайн, отпустив на волю сразу пятерых собак. Пришлось на время отложить вожделенный ужин и заняться поимкой и примерным наказанием беглецов.
Прошло уже около трех недель с момента начала наших тренировочных сборов на ранчо, и я, к своему удовлетворению, уже отметил про себя, что чувство неуверенности и боязнь оказаться несостоятельным в совершенно непривычной и новой для меня обстановке стали постепенно улетучиваться. Мне стало уже казаться, что не три недели, а уже очень давно я сплю в спальном мешке, встаю в 6 часов утра, чищу зубы в эмалированной кружке, наполненной водой со снегом, ем на завтрак яичницу с беконом и огромные толстые блины, изъясняюсь на непонятном языке и с утра до вечера вожу на собачьей упряжке неподъемные и неукладные грузы. Вся моя прежняя жизнь представлялась чем-то очень далеким, что, по правде сказать, так и было, поскольку с востока нас разделял Атлантический океан, а с запада – Тихий. Только иногда, да и то, как правило, в наиболее напряженные моменты пребывания здесь, когда, например, не все получалось с собаками и они меня не слушались или во время очередного затянувшегося митинга, где я присутствовал даже без права совещательного голоса, я по-настоящему мечтал о дне своего возвращения к прежней нормальной, понятной и полностью меня устраивавшей жизни.
