Чтобы не расстраиваться раньше времени, я решил взять первую пробу снега и таким образом приступить к выполнению возложенной на меня научной миссии, результатов которой, затаив дыхание, уже ожидали истосковавшиеся по свежему гренландскому снегу советские гляциологи. Первая неожиданность (во всяком случае для меня, как начинающего гляциолога) обнаружилась сразу же, как только я извлек из мешка полиэтиленовые баночки, в которые надо было отбирать пробы. Они оказались заполненными в большей или меньшей степени замерзшим конденсатом. Пришлось забрать их в палатку, отогреть на примусе и тщательно высушить. Затем я выбрал (в полном соответствии с полученными инструкциями и собственными представлениями) с наветренной стороны от нашего лагеря на расстоянии не менее 100 метров подходящий снежный надув и прицелившись погрузил в самую его макушку свой примитивный снегоотборочный снаряд. Несмотря на все мои старания, мне не удалось проникнуть в тайны гренландского снежного покрова глубже чем на 82 сантиметра: дальше, по всей видимости, начинался лед. Я счел эту глубину вполне достаточной для начала и наполнил снегом первую из имевшихся пятидесяти банку. Тем временем Джеф – официальный штурман экспедиции – определил координаты нашего первого лагеря: 61,5° с. ш. и 45,1° з. д. После ланча, состоявшего из упоительной смеси шоколада, орехов и сухофруктов, предводитель устроил столь любимый им митинг, где мы определили порядок завтрашнего следования, естественно, с учетом интересов нашего неугомонного Феллини, который заявил, что для съемок общего плана старта экспедиции он уже наметил подходящую точку, указав при этом на небольшую торчащую из-подо льда на расстоянии примерно двух километров к северо-западу от лагеря вершинку. Лоран сказал, что они с Дамианом отправятся туда примерно за час до выхода экспедиции и стартовать мы должны только по его сигналу, который он передаст нам по радио. Поскольку ледниковые склоны, как правило, изобилуют трещинами, мы решили наметить наиболее безопасный путь подъема на ледник, для чего взобрались с Джефом на вершину, у подножия которой располагался наш лагерь. Гора, обращенная к нам достаточно крутым, но заснеженным, а потому относительно легко преодоленным нами склоном, обрывалась в сторону ледника 500-метровой скальной стеной. Отсюда с этой высоты очень ясно просматривались трещины на ледниковом склоне. Они выделялись несколько более светлым оттенком снега по сравнению с окружавшей их поверхностью ледника. Часть из них была открытой и с этого расстояния представлялась безобидными оспинами темно-синего и черного цвета. Мы с Джефом наметили ориентиры, выбирая в качестве них наиболее характерные горные вершины, которые можно было бы легко распознать, даже находясь на поверхности ледника.
В 20 часов состоялся первый сеанс связи с базовым лагерем. Портативная ярко-оранжевая радиостанция голосом Джона сообщила из далекого Фробишера о том, что слышит нас нормально, и пожелала нам удачного старта.
19 апреля. Вчера вечером ничего не писал в дневнике: не было желания, поскольку очень устал после первого перехода, несмотря на то что по спидометру Джефа мы прошли за день только 6 миль (!), или около 10 километров. Но, как говорится: «Лиха беда начало!». Вообще писать в дневнике по вечерам после перехода всегда, а не только в первый день требовало от меня немалой доли гражданского мужества. Я должен был непременно себя настроить и буквально заставлять писать под страхом того, что каждый пропущенный день необходимо было наверстывать, а это неизбежно превращало обычные 10 минут творческих мучений перед сном в 20, а то и в 30 минут, но уже настоящих творческих мук! Надо сказать, что уже в последующих экспедициях я вел только звуковой дневник, наговаривая на пленку диктофона все то примечательное и не очень, что случалось за день. Несомненно, эти 10 минут были гораздо вместительнее и эмоциональнее, чем 10 минут письма. Меня уже не раздражало хроническое отставание моего полузамерзшего пера от вполне оттаявших мыслей, а относительно слабое, чтобы не сказать больше, владение русским языком всех без исключения моих напарников по палатке позволяло мне быть предельно откровенным в своих речах и высказанных вслух внимательному диктофону мыслей. Так что же все-таки случилось в тот день, 18 апреля, когда мы ступили на тропу войны с отделявшими нас от ледника Гумбольдта 2000 километров гренландского ледникового щита?
