Я не скучаю по тому, как она вопила на меня, шлепала меня посудной тряпкой, продирала расческой мне волосы или заставляла пить молоко, даже когда на нем пенки. Папа хоть и грозится, но никогда не бьет меня, как Грет. Наоборот, сажает меня к себе на колени и долго разговаривает про то, как быть хорошей, как славные девочки должны себя вести. Но он и не тискает меня, как Грет. Он меня берет за руку. Иногда целует в макушку. Грет же меня всю обнимала так, что дух вон, и щекотала, когда была в настроении. Она меня целовала на ночь и подтыкала одеяло — если, конечно, я ее не злила. Тогда она кричала: «А ну пошла к себе наверх, с глаз моих прочь, и, глядишь, нечистый не утащит тебя ночью». Папа же просто стоит у кровати и уповает, что я буду крепко спать.
Но главное, я скучаю по сказкам Грет. У нее про что угодно найдется история — про то, про сё, про всё, каждый раз новенькая, на каждый день недели, почти на любую ее работенку. Были у нее пыхтящие, сопящие истории постирочных дней и жаркие, краснолицые — для глажки. Были у нее и быстрые истории — под готовку вареников или
— Давным-давно, — начинает Грет, выхватывая точило из лохани с водой, — на хуторе близ Заксенхаузена[21] жил человек, который пустил своих детей посмотреть, как он забивает свинью. — Она проводит лезвием самого здоровенного кухонного ножа по точилу, от кончика до рукоятки, с длинным дрожащим
Я сглатываю и отодвигаюсь, гляжу, разинув рот, как лезвие в ее руках рассекает требуху, словно бутербродный нож — теплое масло. Я и хочу, и не хочу услышать, что же там дальше. Грет выпрямляется, утирает лоб тыльной стороной руки.
— Ну и вот. А мать при этом была наверху — купала младенчика. Услыхала она, что ребенок ее кричит, и опрометью бросилась вниз по лестнице. Увидев, что стряслось, она вытащила нож у сына из горла и так рассердилась, что воткнула его прямо в сердце тому сыну, который изображал мясника. — Тут Грет бросается с ножом через стол, и я ору и бегу к двери. — Но вот она вспомнила про младенчика и помчалась обратно наверх. Поздно. Он утонул в ванне.
Теперь я уже дрожу с головы до пят. Тихонько поскуливаю сквозь сжатые зубы. Грет обагренной рукой швыряет кровавое подношенье на сковородку.
— Женщина так загоревала, — продолжает Грет, голос у нее скорбный, губы поджаты, качает головой, — что повесилась на балке в амбаре. А вечером, когда отец вернулся с поля после работы, он взял ружье…
— Маргарета! — кричит папа. — Что все это значит?
Грет захлопывает рот, как «Крошки Нипперы»[22] у нас в кладовке, но только теперь мышка — она сама. Я засовываю большой палец в рот. Она вжимает голову в плечи.
— Простите, герр доктор. Ей нравятся сказки.
— Есть другие, Маргарета. Приятные. Вдохновляющие. Которые рассказывают о красоте и святости человеческой жизни, о победе добра над злом. Как не стыдно пугать невинное дитя подобными ужасными байками?
Грет косится на меня. Папа, знал бы ты…
— Простите, герр доктор, — бормочет она. — Больше не повторится.
— Уж пожалуйста, — отвечает папа, лицо у него мрачное. — Такие истории рождаются в больном воображении. Детство бесценно. Сейчас закладывается фундамент всей жизни. Наш долг — защищать малышей от таких зверств.
Папа каждый день ходит теперь в лазарет. Когда возвращается — моет руки. Трет и скребет, пока раковина вся не наполнится мыльной пеной. Пальцы у него становятся очень розовые и морщинистые. Потом папа вытирает руки насухо, включает чистую воду и моет их еще раз.
Лица у людей здесь в основном строгие, но дядя Храбен[23] вечно улыбается. Он улыбался, даже когда пнул котенка прочь с дороги. Йоханна[24] говорит, он очень красивый, но и близко не такой, как папа. На мой день рождения дядя Храбен дарит мне
— А куда отец тебя поведет сегодня, красотка Криста? — спрашивает дядя Храбен, гладя меня по загривку. Я отстраняюсь.
— Говорит, что это секретный сюрприз.
