— Тогда где же он?
— В другом месте.
— В Вене?
— Нет, но скоро сюда прибудет.
— За вами?
— Нет, — сказала Лили. — Не он меня ищет. Это я его ищу.
— Хм. И почему же?
— Он меня не узнает. Я смогу положить этому конец прежде, чем начнется.
— А, — сказал Йозеф, размышляя, что, по мнению Лили, делает ее неузнаваемой. Отсутствие волос, вероятно: женщины часто придают непомерное значение воздействию прически. — Вы его боитесь?
Лили покачала головой.
— Страх — человеческая слабость. У меня нет чувств.
— Трудно поверить, что вы машина, Лили: вы смотритесь в точности как настоящая человеческая женщина. И очень миловидная, если позволите. — Лицо у девушки не поменяло выражения, а вот усилившийся стук катушек у окна сказал куда больше слов, и Йозеф немедленно пожалел, что этот натужный комплимент вообще прозвучал. — Как Галатея, — добавил он, — коя, хоть и не машина, но была создана руками человеческими.
— Пигмалион изваял только Галатею, — ответила Лили, — а я — одна из многих. С такими лицом и телом, какие вы видите перед собой, нас тысячи. Машины, подобные мне, снабжены приятной женской внешностью, если нет другого запроса. Поскольку мы не мертвы и не живы, наша внешность нам безразлична.
Йозеф уперся локтями в колени и свел пальцы вместе.
— Галатею призвала к жизни Афродита. Как у вас получается двигаться, дышать, думать и говорить?
— Электрические импульсы, — ответила Лили и потерла левое запястье, — как и в человеческих телах.
— Но, — настаивал он, — каков эквивалент Божественной искры, коей оживляется человеческое дитя?
— Такой же. Электрический заряд, не более. — Она посмотрела на него в упор. — Как молния из
— Из того, что вы говорите, следует… — тут Йозеф метнул взгляд в сторону, раздраженный вспышкой пыхтения и цыканья, донесшихся от окна, — …что единственная разница между человеком и машиной вроде вас сводится, судя по всему, к душе.
Лили покачала головой.
— Душе нужно лишь одно: пережить все возможные разновидности боли, какие может предложить этот мир. Души так охочи до боли, что им нет дела, естественно тело или рукотворно. В естественном теле душа может чувствовать боль. В рукотворном — наблюдает за результатами.
— Но есть же и удовольствия, — вымолвил Йозеф, глубоко потрясенный. — Любовь, дружба, служение, знание.
— Удовольствие — лишь тропа к боли, потому что оно всегда заканчивается… — Лили глянула в потолок, Йозеф проследил за ее взглядом. Они, похоже, влетали в приоткрытое окно — другие бабочки, ибо сейчас не менее полусотни их безнадежно билось о штукатурку.
Гудрун придется выгонять их щеткой. В саду, судя по всему, нашествие этих созданий.
— Чем? — настаивал на ответе Йозеф.
— Смертью, — сказала Лили. — Страх умирания приносит людям величайшую боль. Смерть присуща любому виду радости. И смерть прекращает любую боль.
— А что происходит, когда умирает машина? Возвращается ли ее душа к Богу?
— Бог — изобретение человека, — ответила Лили.
— Довольно. — Гудрун, пунцовая, дрожащая, втиснулась между Йозефом и Лили, на ходу запихивая шитье в корзинку. — Не собираюсь я больше слушать это беззаконие. Что бы сказал ваш отец, герр доктор? Что бы он сказал? — Тут она обернулась к Лили. — Еду я тебе позже принесу, девонька. Хочешь — ешь, а не хочешь — не надо. Я в твои гнусные игры играть отказываюсь. И кстати, не жди, что я тебя буду спать укладывать. Ты сама о себе вполне в силах позаботиться.
Йозеф оказался за дверью, которую с грохотом захлопнули, сам не понимая как.
— Поражаюсь, как вы можете вести такие вот беседы, герр доктор, — сказала Гудрун.
— Видимо, какая-то разновидность многобожия, — пробормотал Йозеф. — Она хорошо образованная девушка.
— Она умеет читать, если вы об этом. У нее в комнате все до единой книжки снимали с полки. Точно вам говорю. Объяснять, с чего я взяла, не буду. Скажу только, что у меня всего одна пара рук, а дом у вас немаленький. — Гудрун поджала губы. — Если, конечно, она не пыталась выяснить, не спрятано ли чего за книгами.
