Гретель и тьма полностью

— У вас и так столько работы, что нет никакой необходимости всем этим заниматься, — сказал Йозеф мягко, уловив это подчеркнутое «нам». — Я в своей многолетней практике уже принимал женщин без сопровождения.

— Я считаю это своим долгом, герр доктор. — Гудрун уставилась на свои руки. — Кто его знает, что у них на уме, у девиц этих, — уверена, вы меня понимаете, — и я себе никогда не прощу, если фрау доктор Бройер огорчит хотя бы намек на скандал.

В сердцевине истерического невроза Лили, конечно же, то самое чудовище. Йозеф упрекнул себя за подход к ее расстройству в упрощенческих образах прыгучего рогатого бесенка из детства. Он коротко осмыслил латинское слово monstrum — угрожающее или противоестественное событие, Божественное предзнаменование грядущего несчастья, — но отмел его как не имеющее отношения к делу. В современном языке слово могло означать физический дефект или уродство, вплоть до гротескного безобразия. А может означать и явное отклонение от нормальных размеров. Однако случайные броски игральной кости, какие позволяла себе Природа, производили существ бесконечно разнообразных по форме, а чудовища, наделенные обычной человеческой внешностью, — может, самые опасные, и куда вероятнее, что этот человек вызывал ужас, отвращение и страх своим поведением или характером. Йозеф вспомнил, что Ринуик Уильямз[77], на вид человек смирный, получил прозвание «Чудовище» — он бродил когда-то по лондонским улицам с обоюдоострым ножом, раня добропорядочных женщин, портя им одежду. И там же, в Лондоне, был еще этот Убийца из Уайтчэпела[78], «Кожаный фартук», — вот уж и впрямь чудовище: не пойман десять лет и совершает кошмарные, леденящие душу убийства.

Несмотря на ранения горла у Лили, Йозеф сомневался, что это как-то связано с нападением на девушку, однако, разумеется, осознавал кое-какие занятные параллели между Веной и Лондоном этих последних месяцев столетия. Как и Австрия, Англия переживала наплыв обедневших иммигрантов. В лондонский Ист-Энд — и без того нищий район, сравнимый с Леопольдштадтом, — перебирались в основном ирландцы, но было там и множество беженцев-евреев со всей Восточной Европы. В создавшейся перенаселенности и нищете расцвел расизм — приезжие притащили его на закорках вместе с чахлыми пожитками, как домового из народной сказки.

Йозеф еще пребывал в раздумьях о том, сколько времени потребуется такому расизму, чтобы войти в привычную наезженную колею, когда Гудрун, для проформы постучав, распахнула дверь и чуть ли не впихнула Лили в комнату. Он поднялся ей навстречу. Старуха вела себя так, будто Лили упиралась, но девушка не выказала никаких признаков сопротивления, напротив — сделала несколько шагов вперед и замерла почти без движения, словно ожидая указаний. Сегодня на ней была серо-голубая юбка, чуть длиннее нужного, она мела пол, но подчеркивала стройность Лили, и девушка напомнила Йозефу Афродиту, восстающую из волн. Пенное кружево блузки с высоким воротником скрывало отметины у нее на шее. Его взгляд врача отметил, что цвет кожи улучшился, а глаза — радужки и впрямь были почти бирюзовые — смотрелись ярче, яснее. Но мужской его взгляд зацепился за красоту Лили, таинственно бо́льшую, нежели простая сумма ее составляющих, и его охватила потребность заговорить об этом, одарить комплиментом и получить в награду застенчивую улыбку. Тихое старческое бурчанье Гудрун, двигавшей кресло к окну, где посветлее, подтолкнуло его ограничиться лишь фразой:

— Хорошо выглядите сегодня, Лили. — Не получив ответа, он знаком велел ей сесть.

Лили подчинилась, выбравшись из тени на яркий солнечный свет, и ее короткие кудряшки засияли. Золотой агнец, подумал Йозеф и вновь попытался вспомнить живописное полотно, которое она ему напоминала, — современную картину, точно как-то связанную с движением Сецессиона.

— Эта бестолковая девушка отказывается покрыть голову, — сказала Гудрун, копаясь в своей рабочей корзине.

— Я как механический соловей императора, — пробормотала Лили, не сводя глаз с точки на стене напротив. — Машины лишены тщеславия. — Глаза ее блеснули, и Йозеф, любопытствуя, что же привлекло ее внимание, повернул стул и увидел, что в дом пробралось еще несколько бабочек. Он уже поговорил о них с Беньямином. Капуста явно пострадала — листья превратились в кружевные скелеты; если гусениц больше, чем можно собрать вручную, придется купить немного мышьяковокислого свинца.

— Машины? — Гудрун насмешливо фыркнула. — Не видала я машин, которым надо было посещать Wasserklosett. А ты туда ходила. Дважды. Разве нет?

— Гудрун, прошу вас… — запротестовал Йозеф.

— Ха, — сказала Гудрун. — Что вошло, должно выйти вон. — Она отмотала кусок поясной резинки с картонки и, нисколько не смущаясь, извлекла обширное исподнее, нуждавшееся в починке у талии.

Йозеф развернул стул спинкой к этой демонстрации низменной домашней работы. Как это было принято в его практике, он сосредоточил все внимание на пациентке.