Гретель и тьма полностью

Беньямин промолчал. Еще ребенком он изводил раввина Блехманна заявлениями, что его всю дорогу до синагоги преследуют призраки. Старик ответил ему двухчасовой лекцией, заверявшей, что, согласно народной мудрости, мятущиеся духи и впрямь существуют; увидеть такого — благословение, ибо в жизни они были богобоязненными евреями, однако с ними ни в коем случае нельзя советоваться. Позднее Беньямин размышлял, означает ли это, что духи живут вне времени и поэтому вся история человечества разворачивается пред ними живой картиной. Ребе объяснял, с дотошными отсылками к Книге пророка Самуила и Книге Царств, что, хотя эти овот почти никак не связаны с земными желаниями, существуют еще и диббук — злые духи, и вот они могут искать какое-нибудь тело, чтобы им завладеть. Девушка не была ни тем ни другим, он не сомневался. Когда они с Вильгельмом выбрались обратно в коридор, Беньямин почти уверился, что вообразил ее себе. А ее предупреждение… что ж, оно, может, тоже самонаведенное. Если это от одной затяжки той сигаретой, то больше ему этого не надо, увольте.

— Я тебе покажу хорошенькое, уютное место для уединенного… разговора, — негромко объявил Вильгельм. — Лишь некоторым из нас достается такое увидеть, но раз ты будешь со мной работать, чего бы и нет? Но другим — ни слова.

Взяв Беньямина за руку, он повел его обратно в залу, где сладкий запах жасмина странно противоречил изображениям: с первого взгляда на картине виделась невинная дева, ликующая перед лицом врага, но, если присмотреться, девушке грозило неминуемое осквернение.

Вплетенные в обрамление картины, подобно пародии на старинные рукописи, на деву из-за листьев, цветов и грибов-веселок пялились уродливые бесы и гномы, обезьяны и чудища, они либо тыкали в ее сторону чудовищно набухшими фаллосами, либо озверело поглощали своих дружков. Беньямин глаз не мог отвести от картин и все оглядывался через плечо, когда они уже начали взбираться по обитой толстым ковром лестнице на верхние этажи, где он примечал еще более откровенные картины и скульптуры.

Не говоря ни слова, Вильгельм протащил его еще один пролет, потом еще, уже, но по-прежнему в роскошных коврах, пока они не добрались наконец до закрытой на засов и замок двери. Тут он выпустил руку Беньямина и, сперва оглядевшись по сторонам, снял со связки у себя на поясе пару ключей — от висячего замка и от самой двери. За ней обнаружилось скудно освещенное пространство. Воздух был спертый. Сверху вился приглушенный шепот. Вильгельм молча втащил Беньямина внутрь и запер за ними дверь.

Беньямин шагнул вперед.

— Что это?

— Ш-ш-ш. — Вильгельм приложил палец к губам и покачал головой. — Это путь к башне, — добавил он, касаясь губами уха Беньямина. — Никогда и никому не рассказывай о том, что сейчас увидишь.

Глаза привыкли к полумраку, и Беньямин разглядел узкие ступеньки — вроде тех, что вели в погреб. Эта лестница, как и основная внизу, была укрыта какой-то толстой тканью, заглушавшей любые звуки, а вместо поручней висели толстые шелковистые веревки. Он вдруг испугался — того, что он может увидеть или что совсем скоро может случиться. Мучительно желая удрать, он повлекся вверх по лестнице: сердце колотилось, голова ныла, а с гнусным Kürbissuppe mit Salami[168] изготовления Гудрун, урчавшим у него в животе, возникала нешуточная опасность, что его стошнит. Облегчение Беньямину оставалось лишь одно — злиться на Гудрун. Она знала, что он терпеть не может домашнюю колбасу и ненавидит тыкву; даже если он больше никогда не съест ее чумою зараженный, злобою посыпанный, ведьмацки сваренный суп, все равно «никогда» — это слишком скоро.

— Ш-ш-ш, — повторил Вильгельм, и они вступили в гнездо: несколько бархатных диванов, обращенных к стенам, образовывали круг. В стенах же были узкие бойницы — вроде тех, какие бывали в древних крепостях, но прикрытые позолоченными деревянными ставнями. Вильгельм показал знаками, что Беньямин может одну открыть. Беньямин неохотно шагнул к бойнице, повозился с защелкой и обнаружил, что смотрит внутрь комнаты, где в деревянных кроватках рядами спит множество маленьких девочек. У каждой большой палец во рту — у кого-то левый, у кого-то правый, и все тихонько сосут, словно снится им, что кормятся грудью, от которой их слишком рано отняли. Все в той комнате было белое — от кружевных платьиц до изящно отделанной мебели. На полу — россыпь игрушек и книг. А в центре комнаты — беззубая бабушка в кресле-качалке, ожесточенно вяжет что-то — такое длинное, что обвивает ей ноги.

— Время отдыха, — выдохнул Вильгельм у него из-за плеча. — Скоро так тихо не будет.

— Но они же дети, — прошептал совершенно потрясенный Беньямин. — Вы же не… они же не…

— Давай без гадостей. Ты за кого нас держишь? — Вильгельм скроил мину. — Нет, просто некоторые господа с равным количеством терпения и денег выбирают себе — просто ради удовольствия смотреть, как оно растет. — Он ухмыльнулся. — Как цветок. А потом, может, если они все еще будут в силах, когда придет время, — сорвут.