Глядя в усталое, но решительное лицо короля, генерал Рисанэ невольно вспоминал его отца. В Южную войну ему довелось воевать бок о бок с Линэлионом, лорд Рисанэ помнил, какая тишина царила на военных советах: перечить королю не мог никто. Лестер же, едва на его серебристые волосы легла корона, обратился за помощью и советом к старому генералу, первое время почти полностью вверяя ему командование войсками. Много позже король сам стал возглавлять армию, проводить военные советы, и лорд Рисанэ честно готов был признать, что в лице Лестера Леранэ Рассветный Лес нашел не менее достойного короля, чем были до него. Он был строгим, но справедливым правителем. Жестким, ведь в военное время нельзя было иначе, но умеющим проявлять заботу о подданных. Непреклонным, но не упрямым: он умел и даже считал необходимым выслушивать мнения своих командиров. Их столь долгое сопротивление было заслугой короля — и генерал Рисанэ делал все, чтобы усилия правителя не пошли прахом. Они все сплотились перед лицом общего врага. Кровь лилась рекой, а они вновь и вновь сходились в походной палатке короля, чтобы в тысячный раз обсудить план завтрашней атаки. Лестер был везде и всюду, для короля не существовала мелочей, он контролировал все в армии, пока его королева, леди Илинера, правила страной в его отсутствии. Это была битва не только и не столько воинов, сколько всего народа. Это было испытание для всех, как пламя печи — кого-то оно расплавило, а кого-то лишь закалило. И вспоминая бал в честь свадьбы четвертого сына короля Линэлиона, а потом глядя на горящие упорством глаза Лестера, генерал Рисанэ приходил к очевидному выводу, что из тени отца-тирана вышел достойный правитель и лидер, который мог привести их народ к победе.
4837 год от Великого Нашествия
Листерэль, столица Рассветного Леса
Сколько раз за последние пятьдесят лет он возвращался домой — не счесть, и каждый раз был не последний, он это знал. Но теперь…
Лестер поудобнее перехватил поводья коня и вновь задумался. Эти годы были… тяжелыми. Иногда ему казалось, что он спит, что это все — сон, и он вот-вот проснется и поймет, что отец с братьями никуда не уехали и северные орки не вторгались в их Лес. Но каждый раз реальность доказывала обратное, каждый раз он собирал военный совет, отдавал приказы, отправлял на верную смерть своих эльфов. Все эти годы он жил в этом горниле войны, в этом кровавом месиве из боли и отчаяния, и все же каждый раз поднимался и шел дальше. И вот, спустя почти полвека, они сделали невозможное — не просто отбросили кланы северных орков за границу Леса, но и сделали так, чтобы они больше не посмели соваться к ним. В глубине души Лестер прекрасно понимал, что новая война наступит совсем скоро, что это лишь передышка, но как же она была нужна! Армии, народу, им всем! И, честно говоря, даже ему…
Вдали показался королевский дворец — эти жемчужные шпили невозможно было ни с чем перепутать, — и Лестер в душе улыбнулся. Внешне он не улыбался давно. Никогда…
Илинера. Сколько раз он возвращался к ней? Сколько раз буквально приползал, выдохшийся, разбитый и отчаявшийся, и сколько раз она вселяла в него надежду? Одного ее строго взгляда зеленых глаз хватало, чтобы он собрался и перестал ныть и жаловаться. Рядом с ней, величественной и серьезной, умело управляющейся с любой проблемой, он сам стремился стать лучше. Но как же они ссорились, как же они долго не могли договориться! Илинера умела парой фраз — или своим излюбленным взглядом — лишить его всех аргументов, доказать неправоту. Это одновременно восхищало и… еще больше восхищало, хоть и раздражало изрядно. Он так привык к ней, что только когда понял, что возвращается домой
Въезжая в ворота королевского замка, Лестер впервые думал лишь о личном: в последнюю их встречу, больше года назад, они сильно поругались с Илинерой, но когда он уже уезжал, то случайно встретился с ней взглядом. Именно тогда, увидев заботу и тепло в ее зелени, он понял, что уже давно полюбил свою супругу, когда-то навязанную отцом. Они столь многое прошли вместе, столь многое пережили, со стольким справились — спина к спине, как воины в бою, — что он тешил себя надеждой, что и Илинера чувствует к нему не только лишь отвращение и приторную терпимость. В конце концов, он уже давно не принуждал ее, она сама делила с ним и дневные беды, и тепло ночной постели.
