Я отпустил его. Черт возьми, он был прав. Енох снова высунулся из вагона. Я не знал, что там происходит, я смотрел только на него. Он высматривал кого-то. Прогремел выстрел в нашу сторону, и я вздрогнул. Но Енох даже не пошевелился. Наконец он вытянул руку, почти лениво, и выстрелил в ответ. По его лицу я даже не мог понять, попал он или нет. Поезд набирал скорость. Енох захлопнул дверь тамбура. Из другого вагона к нам уже бежал проводник. Я растерялся. Я перестал понимать, что произошло. Я слышал только, как Енох разговаривал спокойно о том, что я сын одного немецкого шпиона, и меня жаждут убить до возвращения в Лондон. Я вообще-то не очень походил на немца, но Енох говорил как-то очень естественно. В его речи вдруг появились военные обороты речи. Наконец проводник отстал от нас, оставив нас одних в темном тамбуре.
Вдруг Енох привалился у стене, сползая по ней и закрывая лицо руками. Ему было явно плохо. Я тут же сел на колени перед ним, боясь взбесить его лишним словом.
- Ненавижу людей, - произнес он наконец. – Вообще ненавижу с ними разговаривать.
И тут я, в общем-то, поспешно нагнал свою умственную отсталость, осознав, как тяжело Еноху было провести три прекрасные комбинации общения, от очарования до доверительности, которые он вызвал в людях. Я боялся позвонить кому-нибудь по телефону, записаться к дантисту или заказать корм псу, а он, будучи явным интровертом, совершил насилие над собой ради нас. Он зарычал вдруг, переживая это унизительное для каждого интроверта мучительное неудобство от общения с совершенно незнакомыми людьми. Мне хотелось отвлечь его от этого.
- Это было очень круто, - признался я, хотя у меня сердце еще из пяток не вернулось от стрельбы.
- Это было отвратительно, - не был согласен со мной Енох.
- Зато мы в безопасности, - убедительно пробормотал я. Он взъерошил свои волосы, затем потер глаза. – Нужно рассказать остальным, что все нормально, - с горечью пробормотал я, хотя мне очень хотелось остаться здесь с ним еще на пару минут. Енох кивнул, но даже не сделал попытки встать. Он выпрямил ноги и запрокинул голову, слегка стукнув ею о стену.
- Кошмар какой, - пробормотал он еще раз, уже тише. Я подполз к нему сбоку, шепотом сообщая, что форма делает его просто неприлично красивым. Он, как всегда, не воспринял мои слова всерьез. Енох как раз очень походил на героя какого-нибудь экшна, только вместо преданной безбашенной красотки ему достался так себе примечательный я. Но скромностью я не страдал и знал, что Еноху что-то нравится во мне, а потому не робел, как упомянутая фанатка. Я с чувством собственничества устроился на его бедрах, в красках интересуясь, зачем он курил.
- Потому что все парни в Британии курят с пятнадцати лет, а на войне – с тринадцати, - раздражаясь моей глупости, ответил Енох. Спрашивать, откуда он это знал, я не стал, ведь выглядел бы еще большим дураком. Я поцеловал его, игнорируя этот едкий вкус табака. Меня бы стошнило от первой затяжки, а ведь ее еще нужно правильно дозировать, чтобы не перебрать с никотином. Он пытался отпихнуть меня, сообщив, что здесь могут пройти в любой момент, но это ведь был последний вагон, да и мы выкупили большую часть мест в этом наверняка шикарном наборе купе. Я не отпихивался ни в какую, решив, что сцеловать весь этот ужасный привкус – это мое призвание на сегодня. Енох предъявил мне претензию на то, что я скрывал свою настоящую странность быть прилипалой и сдался, предоставив мне полный доступ на то, что я хотел сделать с ним. Я страдал неспособностью заглушить в себе восторг от новых способностей Еноха. Он становился для меня опасным идеалом, и чем больше я погружался в восхищение, тем больше боялся разочароваться.
- Скажи какую-нибудь гадость, - попросил я его, чтобы перестать вырабатывать внутреннюю энергию влюбленности в него зря.
- Ты воняешь, - незамедлительно сообщил он мне. Я фыркнул – тоже мне новость. Я сообщил ему удивительный факт о том, что и он не так уж приятно пахнет после всего нашего путешествия, на что мне было фиолетово. Я никогда не подозревал о том, что можно быть рядом с человеком и целовать его, несмотря на антисанитарию и наши редкие и жалкие попытки привести себя в порядок. Это просто было как-то не важно.
Мне не нравилось, что эта форма пахнет не так, как я привык. Я тихо попросил Еноха переложить в нее пару каких-нибудь особо вонючих запасов, на что он назвал меня извращенцем. Я снова фыркнул. Я гадал, почему Енох вообще ответил мне. Поначалу, может быть, по ошибке приняв меня за копию моего дела, но сейчас не было никаких сомнений в том, что он относится так именно ко мне.
- Почему ты подпустил меня? – спросил я робко, хотя хотел превратить это в шутку. Я уткнулся ему в шею, ища спасительные нотки его собственного запаха.
- Ты как лавина, тебя нельзя остановить. Проще покориться, - ответил он неожиданно, и я удивленно уставился на него. Вежливое покашливание Эммы заставило нас нехотя подняться.
