Барона и заложных разделяли не больше трех десятков саженей, когда первые твари все же соизволили обратить внимание на лакомую приманку. Крайние мертвяки завозились, задергались, с шумом втягивая воздух провалами сгнивших носов. Ну давайте, миленькие, давайте… Твари натужно сопели, потрясывая башками и пуская длинные нити зеленоватой слюны. Вонь стояла неимоверная, но Сашка держался, надо отдать ему должное, окажись на его месте кто послабее, давно бы свалился без чувств, а этот ничего, бодренький, еще и орет.
— Кто хочет пожрать? — весело крикнул Краевский. — Ну? Ням-ням, выродки! Вот он я!
Хиленький заложный с вырванным куском левого бока сдавленно зарычал, дернулся к барону, сделал пару нетвердых шагов, издал тоскливый вой и попятился назад. И как это понимать? Рух от удивления открыл рот. Сашка обернулся и изобразил истинное непонимание. Творилась какая-то невообразимая херота: на виду у голодных заложных расхаживал живой окровавленный человек, и им было абсолютно плевать. Мир определенно сошел с ума.
Бучила, чертыхаясь вполголоса, выбрался из кустов и попер к барону, решив разбираться на месте. Стоп. На каком месте, куда ты идешь? Он внезапно осознал, что это тупое решение принял не он. Вернее, он и одновременно не он. Все его существо вопило против того, что он делал. Надо было вернуться, скрыться в лесу и бежать, но ноги против воли несли его к мертвякам. Сашка что-то орал, но Рух не слышал, словно провалившись под толщу земли. Голова раскалывалась, он перестал чувствовать тело, словно им завладел кто-то иной, сильный, ломающий всякое сопротивление, заставляющий пресмыкаться и верно служить. По толпе заложных прошла рябь, словно в трясину бросили камень, кошмарные тварищи, застывшие в центре поляны, чуть разошлись, и Бучила сквозь мутную пелену, застившую глаза, увидел две искривленные, гротескные фигуры в черной одежде, замершие среди мертвяков. И тогда затухающим разумом он понял все: сраные колдуны, устроившие Нарыв, не подохли в лесу, а сбежали, чтобы собрать армию мертвецов. Невиданной силы некроманты, с легкостью подчинившие себе сотни заложных и призывающие еще и еще. И Рух Бучила, приготовивший ловушку, сам в нее угодил.
— Сашка! Сашка! — закричал Рух, проглатывая слова. — Уходи! Быстро!
Барон опрометью кинулся назад, подлетел к упавшему на колени Бучиле и завопил:
— Ты чего, мать твою? А ну, вставай!
— У-уходи, — простонал Бучила, из последних сил сопротивляясь чужой воле. — Там к-колдуны. П-подловили, бляди, меня. Уходи. Забирай коней и мчись в Волочек. Б-быстро. Расскажешь все бургомистру, он знает, что делать. Консистория нужна, Консистория, пускай зовут всесвятош. Торопись.
Бучила, едва владея руками, перерезал веревку на Сашкиных руках и повалился плашмя.
— Пошел ты. — Сашка едва не расплакался. — Я тебя вытащу. Вместе пришли, вместе уйдем.
Он схватил Руха и поволок в сторону леса.
— Брось меня, идиот, — прохрипел Бучила. — Не могу сопротивляться, подчиняют меня, как всякого мертвяка. Уже поздно, вцепились как псы. Раньше надо было думать. — Он хрипло рассмеялся. — Брось и беги, иначе через минуту я перестану быть собой и вцеплюсь тебе в глотку. Тогда вместо одного они получат двоих. Беги.
Сашка сдавленно заматерился и разжал хватку, Рух упал на четвереньки и застонал. Последним, что он видел меркнущим взглядом, был убегающий в заросли барон. Бучила взгромоздился на тряпичные ноги, и они понесли его к вонючему шипящему стаду. И единственное, чего ему отныне хотелось — это служить…
