Древний дуб ощутимо подрагивал, и мертвяки повалили потоком — страшные, жуткие образины шли нестройными, кривыми рядами, и было их, словно деревьев в лесу. Прогнившие, червивые, безрукие, вонючие, исходящие гноем и ядовитой слюной. У одного отвалилась нога, он упал, загундел и был тут же втоптан в липкую болотную грязь. Среди мертвецов вышагивали твари прежде невиданные — высоченные, тощие, кривые, разорванные, ощетинившиеся острыми костяными пиками и шипастыми позвоночниками. У многих зубастые пасти открылись в спинах и животах, а некоторые и вовсе срослись, превратившись в многоголовую мешанину черного мяса, вздутых отростков и длинных хвостов. Балабошка едва с ума не сошел, молясь всем лесным и небесным богам, лишь бы чудища не заметили маленького анчутку. Но мертвяки шли мимо и мимо, пока не иссякли и не растворились в ночной темноте. На дороге, размолоченной сотнями ног, ворочался растоптанный в кашу мертвяк. Злое колдовство, вернувшее его к противоестественной жизни, все еще цеплялось за продавленные ребра, размолоченное мясо и расколотый череп. Балабошка дождался, пока шаги затихнут вдали, слез с дерева, храбро плюнул в расплющенного мертвяка и кинулся наутек.
Это был он и одновременно не он. Странное ощущение, такое, наверное, бывает у обездвиженных с перебитым хребтом. Когда ты знаешь, кто ты и что случилось, но руки и ноги не слушаются, и от осознания собственной беспомощности страшнее всего. Он словно медленно тонул в густющем, плотном болоте, среди кромешной тьмы и абсолютной, звенящей в ушах тишины. Парил в пустоте среди пустоты и сам был пустотой, выпотрошенной оболочкой, комком грязи и зеленых костей. Куклой на веревочках, за которые дергал кто-то другой. Тьма сменялась вспышками слепящего алого света, и тогда тишина принималась мерзко хихикать и неразборчиво, быстро-пребыстро шептать. Порой он различал слова и слова эти угрожали, обещали, умоляли и звали. И он верил этим словам и хотел лишь одного — служить. Служить верно и преданно, беспрекословно подчиняясь любому приказу, не испытывая сомнений и готовясь отдать никчемную жизнь ради общего дела. И еще он был счастлив впервые за множество лет, маршируя плечом к плечу с братьями, однажды потерянными и обретенными вновь. Братья не судили, не насмехались, не хвастались богатством и не плакались нищетой. Им было достаточно идти вместе и выполнить то, что им сказано. И Рух Бучила, Заступа села Нелюдова, шел вместе с ними, сам не зная куда. Это было совершенно не важно, достаточно идти, осознавая себя частью большого и важного.
Порой он забывал свое имя и что он тут делает, но потом воспоминания возвращались, и он хватался за них, словно утопающий за соломинку, прекрасно отдавая себе отчет, что спастись не получится. Он пребывал словно во сне, и граница между явью и дремой была размыта и неуловимо тонка. Рух смутно помнил, как очутился в строю мертвецов, помнил, как вышел на поляну и упал, помнил кричащего Сашку, а потом обрушилась чернота. В себя он пришел уже в сумерках, застыв среди заложных и совершенно не владея собой. А потом он услышал безмолвный приказ выступать, и вся гнилая братия сдвинулась с места в едином порыве.
Рух знал, что случилось. Траханые колдуны умели подчинять живых мертвецов, и он сам, своей волей, явился в ловушку, расставленную не на него. Кто ж знал, что эти суки окажутся некромантами невиданной силы, равных которым он еще не встречал. В старых книгах писали о Хозяевах праха времен Пагубы, способных создавать огромные армии мертвецов, но, пока не увидел своими глазами, в слухи не верилось. Некроманты, с которыми приходилось иметь дело до этого, были способны управлять самое большее парой десятков заложных и быстренько теряли контроль. Но эти…Эти были потрясающе сведущи в своем темном искусстве, играючи овладев сотнями мертвецов. И даже одним придурочным вурдалаком, которого угораздило вляпаться по самое не могу. Немножко потрепыхался, словно моль в паутине, и сдался, сломленный силой двух колдунов. Да, именно паутина, самое подходящее слово из всех, огромная, темная, раскинувшаяся на сотню саженей вокруг, заманивающая всех мертвяков и оплетающая каждого, переступившего невидимую границу.
Бучила превратился в безвольного паяца, и рассудок постепенно уходил из него. Он еще сопротивлялся, пробуждая в затухающем разуме воспоминания, лица и образы, уже зная, что все попытки обречены на провал. Это лишь вопрос времени, день, может быть, два, и он сольется с гнилыми сородичами, превратившись в безмозглую мычащую тварь, способную только надувать пастью гнойные пузыри и убивать. Одержимую единственной жаждой — пожирать все живое у себя на пути. И он воспринимал это с обреченностью идущей на бойню коровы, на глазах у которой только что убили другую, но она все равно делает шаг на залитый кровью помост, принимая неизбежность какой она есть. Пистолеты и тесак остались при нем, но мысль вытащить оружие и прострелить головы колдунам пришла ему лишь однажды и тут же исчезла.
