— Чудится, чудится… — зашептал Фома, позволил увлечь себя к телеге, но Рух успел заметить изменившийся взгляд. Напряженный, колючий, шальной. Фома прильнул к Осипу, как к родному, дернулся и тут же отскочил, сжимая в руке вырванный у лекаря из-за пояса двуствольный пистоль.
— Назад, все назад! — истерично заорал Фома.
— Тихо-тихо. — Осип примирительно выставил руки. Егеря отшатнулись.
— Фома, не балуй! — строго окрикнул Захар. — Опусти ствол! Поговорим.
— Назад, я сказал! — оскалился Фома и тут же снова заскулил, мельком посматривая на лес. — Дочка там, дочка. Катенька. Ждет меня…
— Пущай идет! — посоветовал Рух. — Ступай, мил человек. Спасай дочку свою.
Фома недоверчиво кивнул и попятился к зарослям. Ему никто не мешал. Оно и правильно, человек ежели не в себе, лучше не трогать его. Пальнет и сомневаться не станет. Лучше один мертвец, чем два или три. Арифметика — жестокая сука.
Фома убедился, что ему не препятствуют, и заторопился к черным, воняющим падалью зарослям. Испоганенные Гниловеем деревья пришли в движение, послышался неясный, стрекочущий треск. Тронувшийся умишком егерь обронил пистоль и шатающейся, дерганой походкой устремился в хищный, оживленный самым черным колдовством, жутко темнеющий лес, протянувший навстречу искривленные, сочащиеся гнойной слизью щупальца и жгуты. Фома, не обращая внимания, отпихнул мясистые, покрытые мокнущими язвами стебли и скрылся из вида.
— Был дурак, и нет дурака, — нарушил молчание Чекан.
Егеря срывали шляпы, сдавленно матерились и призывали святых. Осип бочком подобрался к брошенному пистолю и опрометью бросился обратно.
— Как глупо. — Захар сплюнул в сердцах.
— Сходи за ним, — предложил Рух.
— Ага, бегу, — поморщился Захар. — Дочь ему привиделась, надо же. Катерина два года назад от горячки померла. Крепко он тогда тосковал.
— Очередной поклон профессору, — задумчиво кивнул Рух. — Гниловей, и правда, вытаскивает наружу всю гадость, припрятанную в душе. Тебе чего предлагает? Денег, баб, новый нос?
— А тебе? — ушел от щекотливого вопроса Захар.
— Ничего, — признался Бучила. — В башку словно свинца налили, соображаю херово, но ни видений, ни голосов. Придушить, конечно, кого-нибудь хочется, но это так, обычные мысли.
— Не действует на тебя?
— А кто его знает? — задумался Рух. — Наверное, нет. Я духом силен, воля железная.
— И мертвый к тому же.
— И мертвый, — согласился Бучила и помахал застывшему неподалеку Ситулу. — Эй, господин маэв, можно на разговор?
— Чего тебе, неупокоенный? — отозвался Ситул.
— Скажи-ка, друг ситный, как себя чувствуешь? А то все молчишь и молчишь. Все с ума посходили, а ты в стороне.
— Все — люди. — Ситул смотрел вдаль, демонстрируя точеный, словно вырубленный в дереве профиль. — А мы, дети Леса, неподвластны шепоту Злого-ветра-который-туманит-разум. Я слышал это от стариков, а ныне убедился и сам.
— Вот, нас уже двое, — обрадовался Бучила. — Нелюдь и оживший мертвяк, лучшая партия для путешествия в таковских местах.
— Нечему радоваться, — скорбно сказал Ситул. — Оттого люди и считают нас прислужниками дьявольских сил.
— Я, кстати, тоже из ваших, видать, — хохотнул оказавшийся рядом барон Краевский. — Мне все нипочем. Даже башка не болит.
— Барончик, а чего от тебя водкой разит? — принюхался Рух.
— Вчерашними воспоминаньями дышу, — пискнул Сашка и спрятал глаза. — Ночные возлияния Бахусу не выветрились еще.
— Врешь, сволочонок, — возразил Рух. — Свежатиной тянет.
— Четверть у нас в телеге припрятана, — покаялся Сашка. — Похмеляемся потихоньку.
— Четверть? — изумился Бучила. — Откуда?
— Кабак когда полыхнул, мы ж спасать добро хозяйское бросились. Чай не нехристи какие.
— И водку, значит, только спасли?
— Ее, родимую. — Лицо у барона стало прям ангельским. — А сколько пропало нектара божественного сего, не приведи Господь Бог. Родька, святой человек, чуть не сгорел, прямо в пламя сигал, едва удержали. Ох и рыдал, ох и рыдал…
— А если водку хозяйскую спасли, почему хозяину не вернули?
— Забыли, — сокрушенно вздохнул Краевский. — Сначала хотели, а потом бежать как взялись, не до этого стало.
— Если меня спасать надо будет, ты со своими ухарцами подальше держись, — предупредил Рух и повернулся к Захару: — Слышал? Студентики водку хлещут и плевать хотели на Гниловей.
— Думаешь, водка глушит эту дрянь? — вскинул бровь Безнос.
— Выходит, что так. Но надо проверить, испытания провести, как у нас, людей образованных, заведено. Чур, я доброволец.
— Да у меня тут знаешь сколько добровольцев таких, — фыркнул Захар и обратился к барону: — Ваше благородие, нехорошо, значит, на усобицу-то. Водку приказываю сдать и между всеми, сообразно должности и потребностям, разделить.
— Приказ есть приказ, — Сашка сопротивляться не стал. — Сдадим, как положено. — И тут же соврал: — Мы и сами хотели отдать. Куда нам столько?
— А сам жаловался — «маловатый запас»! — уличил из телеги толсторожий Родион.
— Это я про мозги твои говорил! — крикнул Сашка и немедля обрадованно соскочил с неприятной темы: — Ого, Фома ваш живой!
