Побежали сквозь редеющий, не тронутый Гниловеем лес, за поворотом дороги открылся просвет, и Рух припал к земле, укрывшись в чахлом березняке. Рядом хрипло дышал Захар. Вид с опушки открылся настолько неожиданный, что Бучила помянул чью-то весьма развратную и гулящую мать. Впереди раскинулось давно не паханное, заросшее бурьяном и репейником поле, увенчанное пологим холмом с остатками рассохшегося, сгнившего тына и пятком покосившихся изб с провалившимися крышами, пустыми черными окнами и оголенными костями стропил. Заброшенная Ситковка. Ну как заброшенная, с какой стороны посмотреть. Поле вокруг холма кишело мерзкими, трупно-белесыми тварями, напоминающими видения из кошмарных снов конченного сумасшедшего. Мягкие, похожие на мерзких слизней, покрытых полупрозрачными опухолями и вздувшимися наростами, высотой человеку примерно по пояс и длиной сажени в полторы, на восьми тощих, кривеньких лапах, со свисающей из-под брюха до самой земли неряшливой бахромой тоненьких щупалец, вытянутыми башками с единственным черным глазом и зубастыми, круглыми пастями, как у хищных миног. Тянуло настоявшейся кошачьей мочой, гнилью и мокрыми шкурами. Твари суетились, прищелкивали, скрипели и дрались между собой, выхватывая пастями друг у дружки из боков большие куски. Одна, самая крупная, покрытая старыми шрамами, схватила более мелкую и неудачливую подружку, подмяла под себя и вцепилась в загривок. Бахрома на пузе зашевелилась, выпустив толстый отросток. Рух передернулся при виде произошедшего дальше примера отнюдь не братской любви. И сразу стало ясно, кто же стрелял. В развалинах деревни, за баррикадами из бревен, бочек и телег, виднелись осажденные люди. Чудища остервенело лезли по холму к остаткам ворот и скатывались к подножию, встреченные ударами шпаг и мечей. За спинами обороняющихся спешно перезаряжали мушкеты и пистоли. Вокруг деревеньки валялись и конвульсивно сучили конечностями примерно с пяток уродливых туш. И это вселяло надежду. Раз дохнут от простой стали и огнестрела, значит, справиться можно. Ну и насчет «кишели», Рух, конечно, поторопился, тварюг на самом деле было от силы дюжины две. Один рвущийся наверх особо шустрый слизняк получил два колющих удара, из ран брызнула густая желтовато-гнойная жижа. Тонкие ножки втянули тело на баррикаду, тварь сцапала ближайшего человека и, свернувшись клубком, свалилась назад. Жрать не стала. Или стала. Из-под брюха выползло сиреневое пульсирующее щупальце с костяным острием и вонзилось жертве между лопаток. Человек дернулся, заорал и обмяк.
— Такого дерьма я еще не видал, — поежился Рух.
— И я, — хмуро кивнул Захар. — Страшные, сволочи. Придется бедолагам в деревне помочь.
— Может, не надо? — возразил Бучила. — Милые зверушки нам ничего плохого не сделали, разве по-божески первыми нападать? А эти, в деревне, сами виноваты, нехер было сюда лезть. Ладно мы, дураки, нам положено, а их кто тянул?
— Вот сейчас и узнаем! — Захар хищно оскалился и дал отмашку. Край леса тут же окутался облаками серого порохового тумана. Свинцовый дождь хлестнул по тварям, опрокинув сразу пяток. Чудище, оседлавшее человека, тоненько взвизгнуло и лопнуло, выплеснув жидкую мякоть. Над полем с гудением пронесся огненный шар и взорвался у подножия холма, поджарив несколько монстров.
— Новгород! Новгород! — грянул боевой клич, и егеря сыпанули на поле, сбившись в плотный кулак. Рух, каким-то невообразимым макаром оказавшийся в первом ряду, попытался чуть задержаться, да куда там. Сзади перли, не давая остановиться. Твари, занятые осадой сгнившей деревни, даже не заметили угрозы с тыла, и смерть товарок их нисколечко не смутила. Страшные и тупые. Все как у людей.
— Новгород! — зычный рев двух десятков луженых глоток качнул небеса.
Пистоли разрядили шагов с пяти, чуть не в упор. Бучила пальнул сразу с двух рук и выскочил из облака едкого дыма, выхватывая на ходу верный тесак. Тварюги уже, видать, начали смекать, что дело нечисто, и предпринимали вялые попытки обнаружить угрозу, вертя уродливыми башками и поворачивая грузные туши. Большая часть паскудин навалилась на хлипкую баррикаду, оттуда неслись отрывистые, полные ужаса крики и редкие выстрелы. Обороняющимся оставалось только сочувствовать.
Рух выбежал прямо на неуклюже перебирающее лапами страшилище и рубанул что было сил. Тесак вскрыл дряблую, полупрозрачную шкуру с легким хлопком, напоролся на нечто тонкое и хрупкое и вылетел наружу. По ощущениям, внутри не было ни жил, ни мышц, ни костей. Из раны, разрывая плоть, пузырясь и набухая, полезли комковатые белесые внутренности, хлынула густая, отвратно завонявшая падалью слизь. Громадный слизняк, даже не заметив проблемы, медленно, словно через силу, изогнул морщинистую шею и попытался вцепиться Руху в лицо. Щелкнула в три ряда усеянная зубами, увешанная нитями зеленоватой слюны круглая пасть. Тварь закачала и задергала тупорылой башкой. Единственный глаз смотрел без всяких эмоций. Одновременно на Руха и одновременно в никуда. Огромный, со среднее блюдце, черный и немигающий.
