Рух удивленно выматерился. В гниющих зарослях затрещало, ветки пошли ходуном, и на свет божий вывалился списанный со счетов и оплаканный Фома. Изодранный, окровавленный, с безумно перекошенной, исполосованной мордой, дикими глазами и каким-то трухлявым пнем на руках. Явление блудного дурака встретили радостным ревом и криками.
Гибкая шипастая лоза протянулась вослед и ухватила Фому за плечо. Тот лишь поморщился, дернулся, оставив хищному растению кусок мундира и собственной шкуры и, счастливо скалясь, подковылял к обозу, бережно прижимая находку к груди.
— Дочка, Катенька, — сообщил Фома и продемонстрировал добычу — кусок черного, покрытого дурно пахнущей слизью бревна, обросшего плесенью и губчатым мхом. — Нашел я ее, нашел. Боженька помог.
— Ага, точно, Боженька, — утробно сглотнул Бучила. — Повезло тебе, чего говорить.
— Повезло, повезло, — закивал Фома, роняя слюни на грудь. — Катенька, дочка. Нашел. То-то Марфа обрадуется. — И пояснил: — Жена моя, Марфа.
— Обрадуется, не то слово, — согласился Рух, представив, как убитой горем матери торжественно вручают сгнивший пенек. Чисто из паскудного интереса бы посмотрел.
— Побойся Бога, Фома, — хмуро сказал Мамыкин. — Не Катерина это. Обман.
— Ты обман, — беззлобно отозвался Фома. — И дурак. — Он погладил бревно и проворковал: — Не слушай, дочка, его. Сам не знает, чего несет.
Он прислушался и радостно заулыбался. Рух передернулся, понимая, что деревяшка отвечает Фоме. И отец, вновь обретший ребенка, сказал Мамыкину:
— Не обижается она на тебя. Говорит, и тебе счастье придет.
— Видал я счастье такое, — буркнул Мамыкин. — В костер надо кинуть полено бесовское, а тебя, Фома, как следует отмолить, если осталось чего.
— Попробуй-ка тронь. — Фома весь сжался, рожа перекосилась. — А ну, давай, подойди.
— И подойду, — Мамыкин шагнул вперед, вытягивая из ножен палаш.
— Хватит, Феофан, — предостерег Захар. — Остановись.
— Ты чего, командир? — растерялся Мамыкин.
— Оставь его.
— Но командир, ты только глянь, чего он при…
— Оставь, я сказал, — повторил Безнос. — Не видишь, радость у человека. Пускай хоть на час.
— Радость та от Сатаны, — нахмурился Феофан.
— А какая разница, от кого радость? — неопределенно отозвался Захар и поехал прочь.
Студенческую водку разделили по-братски, вышло по доброй чарке, захмелеть не получилось, но по телу расползлась приятная теплота. Отказываться никто, кроме Ситула, не стал. Ну а чего с него взять, нелюдь он нелюдь и есть. Все то у них не по-человечески. С другой стороны, можно ему позавидовать. Маэвы вояки и охотники хоть куда, жестокие, сильные, быстрые, лес им дом родной, пока поймаешь — кровавыми слезами умоешься, а вот бой против водки проигрывают без единого шанса. Организма у них странно устроена. Раз попробовав зеленого змия, остановиться не могут, стремительно скатываясь до самого скотского состояния. Бучила навидался таких — опустившихся, грязных, завшивевших, забывших, кто они есть, пропивших честь и достоинство, просящих милостыню возле кабаков и постоялых дворов. А этот надо же, держится.
— Хлопнул бы отравы-то сладкой, — от нечего делать подначил маэва Рух.
— Отрава… — задумчиво протянул Ситул. — Какое подходящее слово. Нет, благодарю. Я держусь подальше от поганого пойла. Вам больше останется.
— Ну признайся, хочешь же, — не унялся Бучила, все еще втайне надеясь одержать крохотную победу и вывести нелюдя из себя.
— Не хочу. — Лицо Ситула осталось окаменевшим. — Достаточно насмотрелся, как жгучая вода губит маэвов.
— Твои соплеменники с тобой не согласны.
— Значит, они не мои соплеменники, — гордо ответил Ситул. — Жгучая вода превращает маэвов в людей, делая их жалкими, слабыми и безвольными.
— То есть люди жалкие и слабые? — удивился Бучила.
— Тебе ли не знать? — скривился маэв.
— Поэтому вы загнаны в чащу и вымираете, а ты одет в мундир и прислуживаешь людям?
— Это ненадолго, — голос маэва впервые дрогнул. Но он верил. Истово верил. Это читалось в глазах и мелькнувшей нехорошей улыбке. И тут где-то поблизости ударил выстрел. А потом еще и еще. Частые, хлесткие, громкие.
— Ого, мы тут, оказывается, не одни, — изумился Чекан.
— По сторонам смотреть, — приказал Захар и сверился с картой. — Перекресток впереди, и деревня заброшенная, Ситковка. Жители вымерли два года назад от неизвестной заразы. Феофан.
— Ой, — хмуро отозвался Мамыкин.
— Возьми Клыка с Михайлой, останетесь при обозе. Остальные за мной. Пешими.
Выстрелы резко оборвались, неизвестные, видать, отстреляли все, что могли. Чуткий вурдалачий слух уловил заполошные крики. Грохнул еще один выстрел. Запоздалый и какой-то сконфуженный.
