— Может, и не погибнут, — поежился профессор. — Я работал всю ночь, глаз не сомкнул, систематизировал данные, а все записи, бумаги и образцы уложил в портфель и закопал в подвале этого милого домика. — Он указал на остатки избы. — Там, в углу, под камнем приметным. Я хочу, чтобы вы все знали об этом, запомнили. И если кто после этой передряги останется жив, а я надеюсь, мы все останемся, но на всякий случай… Кто останется, пускай заберет и доставит в Новгородский университет лично в руки академику Тихомирову.
— Я-то точно выживу, — расхорохорился Сашка. — Даже не сомневайтесь. Доставлю ваши каляки в лучшем виде, или отдайте их упырю, раз он сваливает.
— Не могу, — печально ответил Вересаев. — Было бы, конечно, неплохо, но на коне растрясет, а там гербарий, мензурки, заспиртованный материал. Все хрупкое, колкое и цены ему нет. Уж пускай здесь, в сухости, полежит, а потом бережно, потихонечку, не торопясь…
Договорить не успел. С другого конца разрушенной деревни донесся громкий крик:
— Конные, конные с севера!
— Ничего себе! — удивился Захар и сорвался на крик. За ним остальные, испортив всю прощальную сцену. А Рух так надеялся на слезы, объятия и клятвы в вечной любви. Ну и тоже пошел поглядеть.
— Конные, сотник, — доложил выскочивший навстречу дозорный. — Во-он там. Только нарисовались.
Далеко за полем от кромки черного леса и правда двигались всадники, и было их больше десятка и из зарослей выезжали еще и еще. До них было еще с полверсты, но уже можно было рассмотреть раскрашенных алой и белой краской коней.
— Маэвы, — неверяще выдохнул Захар. — Маэвы, мать их лесную дери!
— Никогда бы не подумал, что буду рад видеть этих ублюдков, — скривился Чекан. — Кому расскажу, не поверят.
Рух удивленно хмыкнул. Надо же, маэвы. Ситул, сукин сын, справился за ночь и вернулся с подмогой, как обещал. Теперь-то Захар точно никуда не уйдет и займется излюбленным делом — будет вытворять всякие безумные, самоубийственные штукенции, оправдываясь присягой и долгом.
Маэвы остановились, накапливаясь на опушке, и с их стороны пришел протяжный выдох боевого рога. Пауза и еще один выдох, от которого мурашки пошли по спине. Приветствие и обозначение себя.
— Здорово, зеленомордые! — заорал Чекан. — Мы не ждали, а вы приперлися!
Егеря обрадованно заголосили, замахали руками, затопали, и Рух, чувствуя себя лишним в надвигавшейся кутерьме, легонько тронул Сашку Краевского за рукав.
— Барон, пойдем-ка со мной.
— Зачем? — Сашка оторвался от созерцания маэвского воинства.
— Проводишь до леса, коня возьми.
— И не подумаю, — скривился Краевский. — Ты сваливаешь, как трус последний, а я тебя провожать?
— Ольга перед смертью просила тебе кой-чего передать.
— Ольга? — всполошился Краевский. — Погоди, я сейчас.
Вместе отъехали от деревни, пересекли поле и углубились в жидкий подлесок. Бучила молчал.
— Ну говори давай, не томи, — не выдержал Сашка.
Рух остановился, спрыгнул на землю и жестом поманил барона за собой.
— Долго будешь кота за яйца тянуть? — Сашка спешился, поглядывая подозрительно и недоверчиво.
— Туда посмотри. — Бучила указал вдаль.
Сашка повернулся и вылупился в лес. Там, понятное дело, ничего не было, кроме деревьев и мха.
— Шутки шу…
Повернуться барон не успел. Бучила выхватил из седельной сумки обмотанную тряпками булаву и саданул Сашку в вихрастый затылок. Краевский подавился словами, утробно хрюкнул и свалился в траву. Рух печально вздохнул, быстренько связал ему руки и ноги и перебросил обмякшее тело через седло. Вскочил на коня, подтянул повод от Сашкиной лошади и, прежде чем раствориться в чаще, обернулся, безмолвно прощаясь с оставшимися в деревне людьми. С Безносом, профессором, Чеканом, лекарем Осипом и всеми другими, имен которых он не помнил. Они остались, а он ушел. И только Бог знал, встретятся они еще или же нет.
Сашка очнулся часика через полтора. Заросшая, давно не езженная лесная дорога мерно текла под копыта коней, уводя все дальше и дальше вглубь таинственно притихшего леса. Высоченные елки застили небо над головой и укрывали бесчисленную молодую поросль, пытавшуюся стереть заброшенный тракт и последнюю память о живом человеке в этих краях. По обочине мокли гнилые поганки, выплетая затейливый, внушающий подсознательную тревогу узор. Пахло сыростью, грибницей и свежей смолой. Из глубины леса порой доносились короткие тоскливые вопли. Кое-где еще торчали сгнившие верстовые столбы с заплывшими, уже не читаемыми цифрами на склизких боках. Раз десять приходилось слезать с коня и обходить огромные, заросшие мхом и грибами стволы, перегородившие путь. Бучила разодрал плащ, расцарапал морду, но продолжал упорно пробираться вперед. Упорство, сука, главная добродетель для дурака.
Позади сдавленно замычало, и Рух оглянулся. Сашка, мешком свисающий по обе стороны коня, дергался и стонал.
— С возвращением! — Бучила перекинул ногу через круп и элегантно, что твой гусар, выпрыгнул из осточертевшего седла. Нет, определенно, конные прогулки — это что-то из разряда адовых мук. Задница стерта, кости ноют, все затекло.
