Я шел сквозь толпу, ища знакомые лица. На перевернутой коробке по-турецки сидели напротив друг друга и целовались парень и девушка, на их рюкзаках было написано: «Дайте миру шанс». Повеяло шестидесятыми. Хорошее чувство, забытое. Мимо прошли знакомые уже мне неонацисты в черных одеждах и с битами в руках. Чуть подальше кружком сидели глыбоподобные байкеры с цепями и злобно смотрели в спины удаляющихся нацей, но никаких действий не предпринимали. Приходилось пробиваться через толпу, которая была будто с концерта The Rolling Stones – миллион человек в одной банке. Люди попадались разные – кто-то улыбается тебе, а кто-то смотрит с презрением или даже ненавистью. Все сами себе на уме.
Под всеобщие овации мимо проехала казачья сотня, перегородив мне путь к центру, пришлось ждать, когда пройдут. Меня хлопали по плечу, колоритный мужчина в тельняшке обнял и протянул бутылку крепкого напитка, но я отказался. Тогда он обнял меня ещё раз, смахнул слезу с седых усов и побежал дальше.
Казаки ускакали в сторону палаток, и я продолжил путь, думая о происходящем. Потом о нас скажут, наверное, как о бунтовщиках или подкупленных кем-то смутьянах, кто-то назовет нас революционерами, но не думаю, что это приживется. Но нас точно назовут всех одним словом. Во имя истории, так же проще. И все эти совершенно разные люди, окружающие меня сейчас со всех сторон, потеряются во времени. Их индивидуальность, предпочтения в одежде, музыкальные вкусы, воспоминания об утре понедельника и мнение о том самом фильме – это исчезнет. Но школьный учебник спустя десять лет всё же упомянет их, но объединив в единое целое, в то, что сможет жить веками. Мятежники… Мне хотелось, чтобы мы были ими.
Ситуация поменялась за каких-то полчаса. Каждую минуту приходили новые раненые. Кого-то приносили. На брусчатку площади клали всё больше матрасов, места под шатрами не хватало на всех. Отряд ДЧС делал всё возможное, чтобы справится с потоком людей, благо пока лекарств и мест хватало. Вокруг палатки всё время крутились журналисты, что-то снимали, спрашивали. Но почти никому до них не было дела.
Она помогала накладывать повязки. Когда-то Она уже работала медсестрой, опыт как раз пригодился. На пятнадцатом человеке перестала считать, всё это превратилось в один большой человеческий поток со смазанными в воспоминаниях лицами и отчетливыми кровоточащими ранами. Она сняла плащ, оставшись в тонкой кожаной куртке, и накрыла одного из раненых в живот. Мужчина был легко одет и дрожал, лежа на матрасе.
– Тихо, тихо… – она успокаивала его, оставшись в тонкой кожаной куртке. – Всё хорошо, вы не один.
Со страхом Она медленно понимала, что всё происходящее выходит из-под контроля. Страх холодом растекался по Её телу. Сглотнула и отвернулась, сделав несколько глубоких вдохов.
У выхода из шатра Она увидела Клыка, который со своими людьми шел через толпу, а рядом с ним находился мой товарищ. Она услышала только обрывок фразы Клыка, когда они проходили мимо:
– … должны, обязательно. Если сейчас не атакуем, то нас прижмут, ты…
Они быстро скрылись за спинами других людей. Мысленно она пожелала им удачи, несмотря ни на что. Ведь все сейчас были в одной лодке.
Она вернулась к перевязкам, но что-то сильно ныло в Её груди. Что-то нехорошее. Стали немного подрагивать руки. Страшно.
Я отчаялся найти кого-то из знакомых и решил никуда не спешить. Люди говорили совершенно разные вещи, никто толком не понимал, что происходит. С одной стороны несли раненых, будто там шла война, с другой – со сцены беспрерывно звучала музыка и какие-то речи, будто шёл концерт, а посередине раздавали горячий суп и говорили о своём. Так и не разобравшись в обстановке, я взял себе горячую порцию и сел у старого хипповского Фольксвагена. Достал фотографию с руками. Интересно, где Она сейчас? Рядом сидел бородатый парень с гитарой и пел песни Боба Дилана:
And don't speak too soon,
For the wheel still in spin.
And there's no telling who,
That it's namin'.
For the loser now
Will be later the win,
For the times, they are a-changing'.30
Да… Хотелось бы, чтобы однажды все это закончилось. «Война закончится» – какие ещё слова могут быть более радостными и горькими, чем эти?
