Дилана запретили ещё три года назад с пометкой: «Слишком миролюбив». Это было легко объяснимо, ведь пацифисты стране не нужны – они не смогут защитить деньги и угодья богатых властителей. Но каждый депутат из Конгресса, блистательно выступая перед камерами, щеголяя злотыми часами и своей вопиющей бессовестностью, боялся их. Да, они все боялись пацифистов и детей неба – тех, кто был самой свободой и излучал радость. Ведь такие люди на самом деле могли бороться, ведь недаром они были здесь и сейчас на этой площади. Просто они никогда не стали бы сражаться за лжецов и лицемеров. Они не хотели быть частью общества, в котором все делают вид, что все хорошо, вместо того чтобы решать проблемы или хотя бы взглянуть на них. Власти, которые должны оберегать народ, а вместо этого эксплуатируют его, давят словами, поступками, законами, идеями, проектами, дубинками, долгом, патриотизмом, считают рабами и говорят об этом в своих богатых кабинетах – такие люди не могли быть у нас в чести. Ведь даже слово «честь» было для них чуждым. За ними не было правды, не за что было жить нам, но зато можно было умереть за Родину. Бедное, несчастное слово, как же его испоганили… Правильно Писатель всё сказал, правильно. И вот мы все здесь собрались, потому что знали – бегство не приведет к спасению. Бегство от проблем, от своих грехов. Мы бежим, потому что боимся, и этот страх разъедает наши души, уродуя их, лишая сил для продолжения борьбы. Так мы сами себя и убиваем.
-–
Первое, о чем спросила «Аленушка», войдя в кабинет Зарёва через несколько месяцев было:
– Ну, как? Ваш друг умер?
Николай поднял на неё глаза, с неохотой отложил ручку и откинулся на спинку кресла, выключив аудиозапись, звучавшую из динамиков на телефоне:
– Да.
– Мучился?
– Вы и ему гроб нарисовали? – вопросом ответил поэт на её радостный блеск в глазах.
– Нет, я не рисую гробы незнакомцам, – она села на то же самое место, что и в прошлый раз. – Кстати… Это ваш.
Она протянула лист А4 из своей сумки. Зарёв с неохотой взял его. Чёрными ломаными линиями в белой пустоте был начертан ящик – последнее пристанище всякого, кто мог это увидеть и понять.
– Углем рисовали?
– Да.
– Выразительная глубина цвета, а…
– Что слушали?
Она смотрела на телефон. Её платок на молодой голове начинал уже раздражать.
– Михалева Алексея. Тот самый, который фильмы переводил в девяностые.
– Одноголосый?
– Да, тот самый.
– Ого! У нас дома было столько кассет с его переводами, вся полка в шкафу была заставлена, вооот такая… – почти смеясь, говорил из самых глубин радостный ребенок.
– Да… – задумался Николай смотря на «Аленушку», а потом снова перевел взгляд на рисунок. – Он был выдающимся человеком, мастером своего дела. Я люблю посидеть за работой под аудиодорожки из озвученных им фильмов.
Беспросветный мрак черных линий затягивал, уводил от света белого. Кто бы мог подумать, что Алексей Михалёв вот так внезапно уйдет, ведь казалось, что всё только начинается. Хотя, сильнейшие люди всегда так внезапно ломаются. Одна вещь, что-то маленькое и незначительное может их подкосить, выбить из душевного равновесия. Минута – они лежат сраженные на земле. А потом все роются в их архивах, шкафах, белье, стремясь найти великую грязную тайну. Но ее нет. Есть только человек, про право, на слабость которого все забыли. Кто знает, быть может, и ему нарисовали гроб. Если подумать, рисовать гробы для людей при их жизни – занятие милосердное, напоминающее о том самом неизбежном событии, которое ожидает каждого. Один человек – один гроб, вот и всё, ни слова и ни штриха больше, даже звуки уйдут куда-то глубоко в самое нутро, уступив место абсолютной тишине.
Она о чем-то еще говорила, но Зарёв перебил её, отрываясь от рисунка:
– Знаете, я тут подумал… А давайте проведем выставку. Прямо здесь, в Доме книги. Я заплачу из своего кармана. Только и гробы свои тоже выставите.
Его лицо выражало умиротворение, свойственное только самым добрейшим из рода людского.
А тем временем в Питер снова пришла осень. Теплые посиделки, уютные дожди. Шелест страниц, оживление на каждой кухне, благодарность за то, что всё это есть. Осенью время будто замирает, стекает вместе с каплями в стоки, наполняя могучие подземные реки вдалеке от людских глаз. Сентябрь… Золотая осень на пороге.
– А так всё хорошо, лето выдалось тяжелым, Вильгельма, например, не пустили в страну, все эти разгоны митингов, да давление, которое растет с каждым месяцем на нашу редакцию со стороны властей… Да, лето было нелегким. Но осень вселяет надежду, да? – спросил Зарёв у лавки, сидя на ней в одиночестве.
Александровский парк под серым осенним небом предпочитал хранить молчание. Всё в нем застыло на месте, опустело, заснуло. Длинные дорожки пусты, редкие здания будто отвернулись от посетителей, закрывшись в себе. И только ветер в кронах вековых деревьев отвечал поэту. Посидишь так и вспомнишь былые дни, когда одиночество было наполнено поэзией.
Сижу, пишу. Среди ночи в тишине.
