Дождь, дождь, он все также льет на крыши домов из железа. А мы всё также стоим у окна и смотрим на город, в котором все собрались. Капли стекают по стеклам, ветер воет из форточки – страшно и очень свежо. В молчании и мокрых дорожках, стекающих на карниз, мы видим себя молодыми. Прошлое вновь оживает в эти мгновения, минуты. Оно предстает перед нами, и каждый видит что-то своё, в этом мы уникальны. Звуки дождя, как удар в барабаны – постепенно хватает нас и уносит, мы поддаемся и улетаем, мы больше не здесь, мы в своих головах. Замкнулись и ищем, долго, упорно, но не находим, оттого все молчат. Грома удар сердце сжимает, заставляя вернуться назад. Все переглянулись и снова смотрят на окна, слушая капли дождя. Где-то под крышей голуби тихо сидят и смотрят на город. Они чистят перья, воркуют и спят. Только нам не до сна, мы всё еще ищем, все мы в пути. И дождь так и шел, хоть и годы прошли. Одно поколение сменилось другим. И новые люди вновь смотрят на дождь и замолкают. Лишь грома раскат заставляет их вздрогнуть, посмотреть на других и снова молчать. Они все в пути, и дождь лишь у них в головах.
– Алло, Сирень?
– Да, Коля.
– Привет, как ты?
– Всё хорошо. Сейчас иду домой, а что?
– Тебе удобно говорить?
– Да, да.
– Да сегодня день такой длинный. Я тут вспомнил и мне не дает покоя один вопрос.
– Какой?
– А ты начала снова петь?
– Нет.
– Почему? Ты не любишь петь для людей?
– Я же тебе говорила.
– Говорила, но сразу же меняла тему разговора.
– Я с детства пела про одиночество, любовь, меланхолию и… я ни черта не понимала, просто пела. Сейчас думаю об этом и мне страшно. Какая меланхолия в 9 лет?
– Но сейчас же ты чувствуешь, живешь и понимаешь, что это за чувство. Чего боишься?
– Я вырезаю по дереву, мне этого пока хватает. Ты соскучился по моему голосу?
– Да.
– Ну… Ладно, я запишу для тебя пару песен. Но только для тебя, никому их не включай.
– Хорошо, спасибо, Сирень.
– Совсем тяжело?
– Ты про что?
– Про работу.
– Ну, да. Сегодня вот целый тираж газеты арестовали. Где-то там необоснованную клевету увидели представители закона. Газета еще не вышла, а они сразу же всё знают.
– Подозрительно.
– Особенно, когда клеветы нет.
– И что дальше?
– Юристы работают. Завтра продолжим бой.
– Иди спать, ты же сейчас на работе?
– Да.
– Иди спать. Всё будет хорошо. Хватит делать вид, что всё знаешь. Иди отдохни.
– Спасибо.
Положив трубку, Зарёв встал и несколько раз обошел стол в своём кабинете. Он неспешно нарезал круги, заложив руки за спину, и думал, что когда-то любил её. Любил всей душой, всем нутром своим и каждую ночь просыпался со жгучей болью в сердце. А теперь?
Невский в свете фонарей бурлил под окнами. Дом книги уже закрывался.
А что он сейчас хочет написать? О чем просит его душа? Он сел за стол и взялся за ручку. Почему он вообще пишет? А что он мог о себе рассказать? Он и не знал. Наверное, поэтому его так трогали истории других людей.
Он начал выводить на бумаге:
«И мир остановился от …»
Он на секунду замер и продолжил писать. Времени хватило всего на несколько строчек: к нему уже поднимались.
В этот поздний час в дверях кабинета Зарёва появилась Алексия Цвет – изящная жена Антона. Увидев её в дверях, Николай отложил листочек в сторону, думая о том, как её пропустили.
– Не ожидал увидеть вас так поздно, да и вообще не ожидал.
Она медленно сняла длинные чёрные перчатки, брезгливо осматривая обстановку.
– Всё самое интересное…– начала она, подходя к картине на стене. – происходит после заката.
– Вы что-то легко одеты, приехали с Антоном на машине?
Она резко повернулась, присев на край стола в нескольких метрах от поэта:
– Вам не нравится моё платье?
– Вам идёт цвет морской волны.
Зарёв старался смотреть ей в лицо. Эта дамочка надоела ему своими звонками, а теперь пришла в вечернем платье и строит из себя гордую представительницу семейства кошачьих, что выгибается всеми местами и делает вид, что всё так и должно быть.
– Я приехала с любовником, – резко сказала она, вставая и подходя к окну. – Никогда не любила церкви, а вы? Всё детство заставляли там скучать.
Её хрупкие оголенные белые плечи приманивали взгляд на фоне бескрайней ночной черноты за стеклом. Она на несколько секунд обхватила себя руками, а потом продолжила, повернувшись к собеседнику, всё также сидящему в кресле во главе стола:
– Я тут посмотрела ваше весеннее выступление по тв. Вы такой словоблуд.
Она села на край стола, опершись на левую руку и изучающе смотрела на него:
– Вы всё время говорите какую-то чепуху, глупости. Знаете, в чем секрет счастья? Сделать свою женщину счастливой.
– Я полагаю, что даже если это так, у нас разные женщины.
Она улыбнулась. Красная помада и острый нос делали эту улыбку зловещей и ядовитой:
– У меня и женщины есть, – со скукой сказал она. – И этот муж. Но, на самом деле, всё грустно. Муж – не панацея от несчастья и скуки.
Она повернулась к открытому окну и смотрела на луну над Казанским собором.
